Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я не подошёл ближе, потому что берёг Сокрытие для отрезка, которого не случилось. Из всех способов провалить работу я выбрал самый обидный: я всё сделал правильно и всё проиграл.

Наташа выслушала меня стоя, у окна, не перебив ни разу. Потом сняла пальто, повесила его на гвоздь и села к столу.

— Опиши машину.

Я описал: цвет, посадка, как открылась дверца, с какой стороны сидел водитель, сколько было человек внутри — двое, считая связного.

— Дверцу открыли изнутри, — повторила она.

— Да.

— Значит, водитель знал его в лицо и ждал именно его. — Она достала бумагу. — Это больше, чем у нас было утром.

— Я его упустил.

— Ты его упустил, — согласилась Наташа. — И принёс машину, которую до сегодняшнего дня никто не видел, и подтверждение, что связной работает не один. За четыре года у нас не было ни того, ни другого.

— Это не отменяет того, что я его упустил.

— Не отменяет. — Она подняла на меня глаза. — Тебе восемнадцать лет, и ты второй месяц на службе. Хочешь, чтобы я тебе сказала, что ты молодец?

— Нет.

— Правильно. Не скажу.

Она пододвинула к себе бумагу и стала писать.

— Теперь плохое, — сказала она, не поднимая головы. — Он приехал на восемнадцатый день вместо тридцатого, и это значит, что схему поменяли. Раз поменяли схему — жди, что поменяют и адрес. С этой минуты и до штурма мы из квартиры не выходим вообще. Ни ты, ни я. Если они снимаются, они снимаются в ближайшие двое суток, и мы должны быть здесь и слышать.

— А если не снимутся?

— Тогда мы просидим двое суток зря, — сказала она. — Это лучший из возможных исходов, привыкай.

Двое суток взаперти вдвоём — это совсем не то же самое, что двое суток в засаде. В засаде есть противник. Здесь был только я, она и стена, за которой четверо чужих людей жили своей жизнью и не знали, что их дни считают.

Я сел на пол в углу проходной комнаты и стал медитировать. Это было честное решение. Каналы после ночи на Крутицкой держали хуже, чем месяц назад, и им нужна была работа. Кроме того, медитация — единственное занятие, которым можно заполнить двое суток, не разговаривая.

Наташа два раза пыталась завязать разговор. В первый раз — про Академию, про то, кого из преподавателей я успел возненавидеть. Я ответил в три слова.

Во второй — про Воронова, про то, как он ставит удар и почему он ставит его именно так. Здесь я ответил длиннее, потому что вопрос был по делу, и на этом разговор кончился сам.

Больше она не пыталась.

Она курила в форточку, ходила от стены к окну и обратно, слушала в наушник, писала, спала четыре часа днём. Я сидел в углу и держал в каналах ровный ток, и от этого в комнате становилось не тише, а плотнее.

К вечеру второго дня плотность стала такая, что я перестал понимать, медитирую я или прячусь.

Она пришла и села на пол напротив меня. Без предупреждения, без стука, просто села — спиной к стене, вытянув ноги.

— Открой глаза.

Я открыл.

— Мы тут заперты почти двое суток, — сказала Наташа, — а ты ведёшь себя так, будто меня не существует.

— Экономлю силы для операции.

— Экономь их как-нибудь иначе.

Свет в комнате был жёлтый, от одной лампы у окна, и я впервые за двое суток посмотрел на неё не как на старшего. Она сидела в шаге от меня, в мужской рубашке с закатанными рукавами, босиком, с мокрыми после умывания волосами, и лицо у неё было усталое, и в этом лице не осталось ничего служебного.

— Наташа…

— Сто двадцать три года, — сказала она. — И я всё ещё умею считать. Мы оба знаем, зачем нас поселили в одной квартире с одной кроватью на двое суток.

— Нас поселили сюда, потому что квартира однокомнатная плюс проходная.

— Да, — согласилась она. — И я сама выбирала эту квартиру из четырёх.

Я молчал.

— За стеной четверо, — сказал я наконец. — Стена в полтора кирпича. Они услышат.

— Пусть слушают. — Она подалась вперёд. — Мы для них молодая пара, которая третью неделю сидит взаперти и ссорится из-за балкона. Если они за всё это время ни разу ничего не услышали, вот это как раз и странно.

— Это профессиональный довод.

— Это отличный довод, — сказала она. — Мне сто двадцать три года, и я до сих пор не научилась говорить такие вещи иначе.

И тут я увидел, что у неё дрожат пальцы. Не сильно. Только настолько, чтобы стало ясно: Великая княжна, четыре года прожившая на границе, сидит на полу съёмной квартиры и боится, что ей сейчас откажет восемнадцатилетний мальчишка.

Я взял её за руку.

Дальше пошло быстро и совсем не так, как в машине после дома Гарина. Тогда было зло, коротко и почти враждебно, и она отстранилась первой. Теперь она не отстранялась.

Я поднялся и поднял её, и мы дошли до второй комнаты, задев по дороге стул, и стул упал, и никто из нас за ним не наклонился. Рубашка была мужская, и пуговиц на ней оказалось много.

Она смеялась над этим — тихо, в шею, — и от этого смеха у меня в голове окончательно кончились все расчёты, которые я вёл двое суток. Я перестал слышать стену. Я перестал считать, сколько шагов до двери и где лежит нож. Кожа у неё была прохладная, и под ладонями чувствовалось, как она согревается.

— Свет, — сказала она.

— Пусть.

— Пусть, — согласилась она и притянула меня к себе.

Кровать была узкая и скрипела на каждом движении, и это было последнее, что меня в тот вечер занимало. За стеной кто-то кашлянул и отодвинул стул.

Я проснулся первым, в сером, до всякого рассвета. Она спала на боку, лицом ко мне, подложив ладонь под щёку. Одеяло съехало, и я его поправил.

Три недели я жил рядом с Великой княжной Вьюговой, вторым носителем Физики в мире, женщиной, которая может выглядеть как угодно и обычно выглядит безупречно.

Сейчас рядом со мной спала уставшая женщина.

Волосы после ночи лежали как попало. На щеке отпечаталась складка от наволочки. Под глазами были тени, которых днём у неё не бывает никогда, и я вдруг понял, что днём их не бывает не потому, что она хорошо спит.

Форма профессиональной невозмутимости оказалась такой же маской, как старуха на Пречистенке. Только эту она снимала при мне первый раз.

Я лежал и смотрел, и