Возрождение Легенды - Антон Боярин

сидел на полу чужой квартиры, среди чужих и своих мёртвых, и во мне устраивались чужие одиннадцать лет работы — того самого, кого я убил минуту назад именно затем, чтобы они мне достались.

Ничего дешевле мне ещё не доставалось.

— Жаров.

Разбирать завал взялись трое, сразу, как спрыгнули, — им никто не приказывал. Я в это время сидел на полу и не помог.

Вытащили её быстро: дверная коробка легла домиком и держала кирпич на себе. Она стояла над разобранным простенком, серая от штукатурки до бровей, придерживая левую руку правой, и смотрела не на меня, а на пол рядом со мной. Пыль оседала, и в комнате становилось видно всё: двоих наших, двоих отравившихся, связанного и Ли Вэнга.

— Он был обезврежен, — сказала она.

— Запястье я ему сломал, а он всё равно начал ставить ногу, — сказал я. — Держал я его одной рукой, вторая у него была свободна.

Ложью тут была одна деталь: ногу он не ставил. Она смотрела на меня долго. Потом присела на корточки рядом с телом.

Смотрела она не на лицо и не на шею. Она посмотрела на раздробленную кисть, потом на сломанное запястье, потом на то, как лежат ноги, — и я видел, как из этого складывается порядок движений: чем я его взял, где он при этом был и сколько у него оставалось. Она прочитала картину быстрее, чем прочитал бы Орлов, и знала о ней больше, чем я мог соврать.

— Сколько он пролежал под тобой? — спросила она, не поднимая головы.

— Секунд пять.

— Пять, — повторила она.

За пять секунд человека вяжут. Мы оба это знали, и она знала, что знаю я.

— Хорошо, — сказала она наконец и поднялась.

Разбора не было. Она отошла к проёму и стала распоряжаться носилками тем же голосом, каким называла мне двадцать минут.

Старший группы сидел на корточках у своих. Целители от них уже отошли, и делать ему было нечего; он сидел и смотрел, как обоим закрывают лица.

— Как их звали? — спросил я.

Он назвал. Я повторил оба имени про себя дважды.

— Ты их не знал, — сказал он.

— Не знал.

— Вот и не начинай, — сказал он и встал.

Наташа обошла комнату по кругу и остановилась над Кашлем. Рот у него был приоткрыт, и ампулы там уже не было — её вынули и унесли в жестяной коробке, отставив от себя, как носят паука.

— Я просила четверых, — сказала она.

Отвечать было некому: старший сидел у своих, целители работали, а я сидел на полу и молчал. Из четверых один остался жив, и это был мой, и говорить это вслух не следовало никогда.

Она постояла над ним и отошла.

Бедро у меня было разрезано в четырёх местах. Я обнаружил это, когда попытался встать, и нога не встала: тонкие, ровные, глубокие полосы через мышцу, наискось, — то, что прошло над спиной и всё-таки задело низом. Крови из них шло много и не переставая.

Целитель был занят связанным, второй — своими.

— Сядь, — сказала Наташа.

Она села передо мной прямо на пол, разрезала штанину до пояса, вылила на порезы что-то из плоской склянки — жгло так, что я перестал слышать, — и стала бинтовать. Руки у неё двигались быстро и без всякой мягкости.

— Целители такое не закрывают, — сказала она. — Режет чисто, а срастается долго и криво.

— Знаю.

— Три недели с палкой. Может, четыре.

— Знаю.

Она затянула узел, посмотрела на свою работу и задержала ладонь у меня на колене.

— Ты остался жив, — сказала она. — Первый его удар ты не отбил и не увидел. Ты упал, и он прошёл над тобой. Ты понимаешь, что ты просто уцелел?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала она, встала и пошла распоряжаться.

Того, кто читает вслух, вынесли на носилках, под конвоем, с зажатым ртом и в наручниках, блокирующих дар. Он пришёл в себя на лестнице и увидел комнату через плечо санитара: двоих своих на полу, Ли Вэнга у стены, чужих людей на своей кухне.

И заплакал.

Не от страха — я видел достаточно испуганных, чтобы отличить. Он плакал так, как плачет человек, до которого дошло, что теперь придётся жить дальше и объяснять, почему он один.

— Вот этот заговорит, — сказала Наташа, глядя ему вслед. — Через неделю, через месяц. Он любит разговаривать, а слушать его теперь буду я.

Награждения не было.

Не было вообще ничего: ни бумаги, ни благодарности, ни строки в приказе. Дело закрыли в тот же день, и сделали это так, что его будто и не было — квартиру на четвёртом этаже сняли новые жильцы, дыру в потолке заделали за сутки, соседке снизу объяснили, что рухнула балка.

Съехали мы в тот же день. Собирать было нечего: чемодан, наушник, медный диск. Наташа сняла коробку со стены, выдернула провод из-под плинтуса и оглядела комнату — стол, два стула, шкаф с перекошенной дверцей, кровать.

Во дворе Кузьмич мёл под липами и на нас не посмотрел. Соседка снизу стояла у своего окна и посмотрела как следует.

— Съезжает, — сказала она кому-то в глубину квартиры. — Я говорила.

Наташа села в такси со своим ярким лицом, на которое во дворе оборачивались три недели, и во дворе на неё обернулись в последний раз.

Наташа нашла меня вечером в моей комнате, куда меня довезли и куда я поднялся по стенке. Она принесла палку — простую, тяжёлую, с потёртым набалдашником — и положила на стол.

— Дней десять никаких полигонов, — сказала она. — Воронову я скажу сама.

— Хорошо.

Она села на край стола и молчала дольше, чем нужно, чтобы встать и уйти, и я ждал, что сейчас всё-таки будет про пять секунд.

— Завтра тебя вызовут писать рапорт, — сказала она вместо этого. — Про его руку пиши коротко. Как он работал и что именно я сломала — это дам я.

— Почему вы?

— Ты.

— Почему ты?

— Потому что двоих он убил при девяти свидетелях, а сломанное запястье видела я одна. — Она встала. — И потому что я подписала бумагу, не спросив тебя. Теперь мы в ней вдвоём.

Она постояла ещё немного у двери — не так, как стояла три недели назад, — и вышла, и я слышал, как она идёт по коридору, и шаги были обычные, женские, ничем не примечательные.

Потом я лёг на койку, положил ногу повыше и до темноты разбирал в голове чужую постановку ступни. Она была очень хорошая. Учили его одиннадцать лет, и учил кто-то, знавший дело.

Теперь так умею я.