Возрождение Легенды - Антон Боярин

Удар прошёл мимо неё и достал простенок между комнатами — полкирпича, кладка на глине. Он сложился внутрь весь, разом, вместе с дверной коробкой, и Наташу накрыло.

Под завалом она дышала — это я слышал. Больше я про неё не знал ничего.

До завала было четыре шага. Разобрать коробку и полстены руками — минуты три, если никто не мешает.

Мешать собирался Ли Вэнг. Пока он стоял в этой комнате, к завалу было не подойти.

Я пустил ману в Сокрытие. Ничего не произошло. В каналах было пусто — трое суток на четырёх часах сна и ночь без сна перед этим, — и то, что должно было лечь на плечи весом, только царапнуло изнутри и рассыпалось.

Оставались руки и голова, как у всех. Я ударил первым, потому что стоял ближе.

Кинетика вышла короткой и в корпус, и он принял её на предплечье и сдвинулся сантиметров на двадцать, и на этом всё моё преимущество кончилось. Он посмотрел на меня, и в его лице не было ни удивления, ни интереса, ни злости.

Он поставил ногу.

И тут вскрыли потолок.

Он просел по всей комнате разом, доски вывернуло щепой вверх, штукатурка сошла пластами: работали сверху и дома не жалели. В проём полезли те, кого мы не стали ждать. Первый спрыгнул удачно и сразу пошёл на Ли Вэнга с открытой стороны.

По нему прошло сверху вниз и наискось множество очень тонких линий, и линии эти открылись все разом. Он ещё стоял, когда стало ясно, что помочь ему нельзя, и упал уже мёртвым, и я слышал, как он падает.

Имени его я не знал и уже не спрошу.

Второй прыгнул следом и попытался достать сбоку. Ли Вэнг убил его так же — постановка, доля, удар, — и на этот раз я смотрел ему под ноги.

И увидел.

Он не мог бить с ходу. Между тем, как он ставил ступню, и тем, как шла рука, лежала пауза. Короткая, около секунды, и всё это время он стоял неподвижно и всем весом, вкопанно, как вкопан столб.

Значит, ему нужна была опора. Твёрдое под ногой, во что упирается то, что он потом выпускает из руки. Дом на Мещанской стоял с прошлого века, полы в нём были деревянные, и лежали они на лагах, которые я третью неделю слушал под собой каждую ночь.

Я стоял на коленях у стены, и в каналах у меня оставалось меньше половины. Я вложил всё.

Не в него — в пол под ним. Кинетика ушла вниз и вбок, в стык между лагами, доска не сломалась — прогнулась и просела на те десять сантиметров, которых ему не хватило.

Он как раз стоял. Нога ушла вниз вместе с доской, поза распалась, и удар, который он уже отпускал, ушёл в потолок. С потолка сошло всё — куски, пыль, чужая мебель сверху, — и в комнате перестало быть видно что бы то ни было.

Я пошёл на него в этой пыли.

Он был быстрее меня и лучше меня, и в правильном бою я не продержался бы и минуты. Но правильного боя не было. Была тесная комната, просевший пол, пыль и потерянная опора, которую он не успел вернуть.

Я взял его так, как учил Воронов, и в этом опять не было ничего красивого: каблуком по своду ступни, чтобы он не встал плотно; локтем в горло, чтобы он думал про воздух; ладонью по кисти сверху вниз, отбивая руку в сторону, потому что рука у него была не оружие, а кран, и оборонять её никого не учат. На третьем движении я сломал ему запястье.

Он не закричал. Он выдохнул сквозь зубы, коротко, и попытался поставить ногу второй раз — и я подсёк его под колено, и мы упали вместе, и я оказался сверху.

Дальше всё кончилось.

Он лежал подо мной с раздробленной кистью, придавленный коленом, и с левой рукой, зажатой между моим весом и его собственным. Он был жив, в сознании и обезврежен. По комнате шли наши, кто-то кричал «вяжи», кто-то тащил верёвку, до нас было четыре шага и полторы секунды.

Приказ был — живыми.

И я его убил.

Я хочу быть точным, потому что врать себе в этом месте бесполезно. Я не сорвался и не был в трансе. Ярость тут тоже ни при чём: за двоих на полу я в ту минуту не мстил, хотя оба лежали в трёх шагах.

Я посмотрел на его руку — на ту, которая одним движением разбирает человека на части. Такому не учат на полигоне, и Воронов такого не умеет. Всё это лежало сейчас подо мной, придавленное коленом, и через два часа уехало бы в чужие руки навсегда.

Мысль заняла меньше времени, чем требуется, чтобы её произнести. И я даже не спешил. У меня хватило времени посмотреть ему в лицо, и я посмотрел. Лет тридцать пять. Старая вмятина на переносице от чужого кулака, белая точка под левым глазом — из тех, какие набирают в детстве и носят всю жизнь.

Он понял раньше, чем я двинулся. Не испугался: испуганных я видел достаточно, чтобы отличать. Он перестал вырываться и стал ждать, и это было последнее, что он успел сделать правильно. Я перехватил его горло предплечьем и довернул.

Позвонки хрустнули глухо.

Сгусток поднялся сразу. В прошлый раз, во дворе клуба, я лежал на боку и не мог ни разрешить, ни запретить. Теперь я стоял на коленях над телом, в пыли, при чужих людях, которые лезли в проём у меня над головой, и всё, что я сделал, — это не стал мешать.

Он вошёл, и внутри снова стало тесно, и место опять нашлось. И пришло знание.

Я знал, как ставится ступня — плотно, всей подошвой, и вес идёт в пятку. Знал ту долю, за которую собирается то, что потом выпускается; знал, что собирать надо не в ладони, а в предплечье, и что ладонь только выпускает. Знал, что после третьего удара подряд начинает вести локоть, и что бить с неустойчивой опоры бесполезно — сила уходит в собственную ногу.

И знал, чего это стоило: чужая память о том, как в двенадцать лет стоишь на камне у воды и тебе говорят, что если сдвинешься, будешь стоять снова, и ты стоишь до темноты, и снова, и снова, и так одиннадцать лет. Меня не вырвало только потому, что было нечем.

Я