Возрождение Легенды - Антон Боярин

Больше я про них не помню ничего. Ни имени, ни того, чем они кончили.

И зачем это устроено так, я тоже не понимаю. Знаю название и знаю механику первого этапа — вот и всё, что у меня есть, и этого не хватает даже на то, чтобы решить, повезло мне или нет.

До ужина оставался час, и я вышел во двор.

Флигель стоит за хозяйственным крылом, окнами на конюшню, и селят в нём с давних пор тех, кому не хватило места в доме. Свет горел в двух окнах из трёх.

Вадим был на конюшне. Он выводил гнедого мерина в поводу, увидел меня, остановился и кивнул — коротко, не выпуская повода: руки у него были заняты, и отрывать их ради приветствия он не стал. За эти дни он оброс щетиной и перестал вздрагивать на голоса во дворе.

— Гуров поставил, — сказал он. — Говорит, четыре головы, а ходить некому.

— Справляешься?

— Кони одинаковые везде.

Больше он ничего не сказал, и я не стал спрашивать про ту ночь. Тот, кто в четыре утра берёт ведро и бежит к горящему дому, через пять дней выводит лошадь и не говорит об этом вслух.

Лида вышла из флигеля с корзиной белья, пошла к дому и на середине двора остановилась и поздоровалась. Голос у неё был спокойный. Настасья Петровна забрала её на кухню в первый же вечер, на второй день выдала два платья, а на третий, по словам Гурова, отчитала за плохо промытую зелень, — и лучшего с Лидой случиться не могло.

Ни он, ни она не спросили, что будет дальше. Не из страха: им обоим было чем занять руки, а всё остальное они оставили тому, кому дали слово.

Я постоял у конюшни, пока не позвали к столу.

Ужинали втроём.

Михаила не позвали, и я понял, что это не случайность: отец давал ему вечер на то, чтобы попробовать самому и никому об этом не докладывать.

Настасья Петровна принесла творожники, хотя к ужину их не подают, и поставила передо мной, и ушла раньше, чем я успел сказать спасибо. Ирина смотрела, как я ем, и молчала, и молчание у неё стало другое: три недели назад она обрывала себя на середине фразы, а теперь просто не начинала.

Потом она всё-таки заговорила — про соседей.

— Ковалевские берут вторую, — сказала она отцу. — Осенью. Мне Даша сказала на прошлой неделе.

— Ожидаемо.

— Двадцать три года ждали.

— Двадцать три и ждали бы дальше. — Отец отставил стакан. — У Ковалевского Архимаг и у жены Архимаг. Одно на двоих такое сочетание — это ребёнок раз в поколение, если повезёт, и они это знали, когда женились.

— Знали, — согласилась Ирина. — И всё равно.

Она сказала это без осуждения, обычным голосом, каким говорят о погоде.

— Твоему отцу тоже предлагали, — добавила она мне. — Через год после того, как всё случилось. Род без будущего, глава без источника — сватали сразу из трёх домов и очень настойчиво. Из одного приезжали дважды.

— Ирина.

— Что «Ирина»? — Она не повернулась к нему. — Ему восемнадцать лет и он уже дважды был в больнице. Пусть знает, как это устроено.

Отец молчал и смотрел в стакан.

— И что вы ответили? — спросил я.

— Что у меня уже двое, — сказал отец.

Настасья Петровна унесла пустую тарелку, вернулась с чайником и налила всем, и минуту за столом никто ничего не говорил.

Вот тут закон и встал на место.

До этой минуты я держал его за формальность — привилегию, оставленную знатным из вежливости, вроде права на собственный герб. Земля, титул, наследство: так это выглядит со стороны, так и объясняется вслух.

Земля тут ни при чём. Считает он пару. Двое сильных ждут ребёнка десятилетиями, и империя когда-то это посчитала и написала бумагу, а всё остальное к бумаге приделали потом, чтобы приличнее звучало.

Я доел и досчитал сам.

Сто двадцать три года. Восемьдесят из них в чине, который в этой стране имеют четверо. Детей у Наташи не было ни одного, и это не выбор — это арифметика, и арифметику она знает лучше меня.

Вслух я, разумеется, ничего не сказал.

— Гриша, — сказала Ирина. — Ты остаёшься до понедельника?

— До завтра.

Она кивнула и больше не спрашивала, и я подумал, что за три недели она научилась не спрашивать, и что научил её этому я.

Отец пришёл ко мне уже за полночь.

Постучал, вошёл, не садясь положил на стол сложенный вдвое лист и остался стоять у двери.

— Твой список.

Я развернул.

Одиннадцать фамилий, все написаны его рукой, все на одном листе — ни печати, ни шапки, ни пояснений.

— Читай вслух, — сказал он. — Хочу слышать, на какой ты остановишься.

Я стал читать.

Первым шёл род Кровиных. Дальше — восемь вассальных фамилий, мелких, из тех, которые в Москве знают только соседи и кредиторы; отец назвал их вместе и скороговоркой, как называют список приложений к договору.

Десятыми шли Ратниковы. Одиннадцатыми — Кистенёвы.

Я дочитал и положил лист на стол.

— Последних двоих я знаю в лицо, — сказал я. — С Ратниковым-младшим мы дрались в дуэльном зале на первой неделе. С Кистенёвым свели вничью недавно, и ничью нам подарил преподаватель.

Отец помолчал.

— Значит, объяснять не придётся.

— Придётся. Я знаю сыновей. Зачем в списке отцы — не знаю.

— Затем же, зачем сыновья лезут первыми. — Он остался стоять у двери. — Ратниковы у Кровиных на ужине по средам двадцать лет и сами по себе не сделают ничего. Кистенёвы не приходили ко мне вовсе — они спрашивали у других, сколько мы стоим, и спрашивали дважды. Им выгодно, чтобы Жаровых перестали бояться: пока нас боялись, разница между нами была очевидна.

— А теперь её можно оспорить.

— Теперь её начали оспаривать с полигона, — сказал отец. — Дальше пошли бы с бумаги.

Я снова взял лист.

Одиннадцать фамилий, и десять из них — воздух. Ратниковы держат ужин по средам и хорошие связи, вассалы держат по деревне и по мельнице, Кистенёвы держат гонор. Ни у кого из десяти нет ничего, что можно отнять так, чтобы это что-нибудь изменило.

А у Кровиных есть.

У Кровиных завод. У Кровиных восемнадцать серых на содержании и лекарство, которого не купишь. У Кровиных вещество, на котором держится половина их влияния, и лежит оно в двух местах — и оба места я знаю по бумагам, которые читал в библиотеке