Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Я не про руку. Марево вокруг тебя за эти минуту сорок стало гуще. Ты держал чашку и одновременно держал стихию, и стихия победила, потому что ты про неё не думал.

Он открыл рот и закрыл.

— Она у тебя течёт всё время, — сказал я. — Спишь — течёт. Ешь — течёт. За сутки уходит больше, чем на два портала, и объём тут ни при чём: у тебя дырявое, а ты пытаешься наливать быстрее.

— Мне говорили про объём.

— Тебе говорили про реку. — Я взял со стола карандаш и положил его поперёк папки. — Все здесь растят поток: больше маны, выше ранг, дальше бросок. Для огня и земли это работает. Для тебя нет, потому что пространство не про количество. Оно про то, насколько ровно ты держишь форму, пока она стоит.

— И что тогда растить?

— Берега.

Отец сидел не шевелясь. Я знал, что он слушает, и знал, чем это кончится, и всё равно продолжал.

— Портал — это дыра, которую ты держишь открытой. Держит её не сила, а точность: чем ровнее край, тем меньше уходит впустую. У тебя край рваный, и половину маны ты тратишь на то, чтобы он не схлопнулся. Отсюда два вдоха.

— Это я и так знаю, — сказал Михаил. — Мне это ставили. Не выходит.

— Потому что ставили движением, а движению этому учат сидя.

Я сел напротив него.

— Слушай, я скажу один раз, а дальше ты будешь делать это сам, каждый день, и первые полтора месяца тебе будет казаться, что ничего не происходит.

Он молчал.

— Садишься. Никуда не тянешься и ничего не открываешь. Берёшь одну точку — любую, хоть щербину на стене — и держишь на ней внимание, не мигая мыслью. Как только мысль соскользнула, начинаешь считать заново. Не десять минут и не двадцать: пока не соберёшь подряд столько, сколько соберёшь.

— И всё?

— Нет. Вторая часть. Когда точка перестанет соскальзывать, тем же способом берёшь на внимание свою стихию — как чашку, не открывая, — и держишь её неподвижной. Не даёшь ей двигаться совсем. Первое время она будет уходить каждые несколько секунд, и каждый раз ты будешь ловить и возвращать.

— Зачем?

— Затем, что канал учится форме, которую в нём держат дольше всего, — сказал я. — Ты полжизни держал в нём рванину, и он стал рваным. Подержи в нём ровное, и через полгода край перестанет схлопываться сам. Тогда портал будет стоить вчетверо меньше и стоять вчетверо дольше, и объём источника тут не понадобится вообще.

В кабинете было тихо.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Михаил.

Вопрос был правильный, и ответа у меня не было ни одного, который выдержал бы второй вопрос следом.

— Прочитал, — сказал я.

— Где?

— В книге, которую тебе не дадут.

Он смотрел на меня, и я видел, как он решает: соврал я или нет, и стоит ли это выяснять сейчас. Решил не выяснять.

— Полгода, — сказал он.

— Полтора месяца до первого признака. Полгода до того, чтобы стало видно другим.

Михаил встал, взял чашку со стола, зачем-то поставил её обратно и пошёл к двери. У двери остановился.

— Ты меня в тот раз уложил за две секунды, — сказал он, не оборачиваясь. — Я потом месяц думал, как ты это сделал.

— Хочешь, покажу?

— Нет. — Он взялся за ручку. — Хочу сначала полтора месяца.

Он вышел.

Отец сидел за столом и смотрел на карандаш, лежавший поперёк папки.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал, — сказал он.

— Понимаю.

— Ему это говорили четверо. Двое учителей и два наставника рода, и все четверо говорили одно: терпи, ты тупик. — Он поднял на меня глаза. — А ты дал ему полтора месяца и срок.

— Я дал ему работу.

— Ты дал ему надежду, — сказал отец. — Если через полтора месяца ничего не будет, он вернётся туда, откуда я его два года вытаскивал.

— Будет.

— Ты уверен?

— Да, — сказал я, и это было первое за весь разговор, в чём я не сомневался вообще.

Было четвёртое, о чём я в кабинете смолчал, и запретов на это мне никто не давал.

Я просто ещё не знал, как это назвать вслух.

За две недели до Цепова я сходил в лазарет. Не за помощью: Юрий Карлович был единственным сильным целителем, до которого я мог дойти без объяснений, а мне нужно было проверить одну вещь. Я придумал предлог — потянутая спина, — лёг на кушетку и стал ждать.

Голод не поднялся.

Три недели назад он потянулся бы к чужой мане в первую же секунду, жадно и без моего участия, и мне пришлось бы его держать. Теперь внутри было тихо. Юрий Карлович водил ладонями над поясницей, отдавал ману горстями, и ничего из этого в меня не шло.

— Спина как спина, — сказал он наконец, и в голосе у него было облегчение, которого он не стал прятать.

Я пошёл, а по дороге разбил себе костяшки о кирпич за котельной — не сильно, до крови, — и к вечеру они выглядели точно так же, как выглядели бы у любого другого восемнадцатилетнего.

Наутро на них была корка, через два дня она сошла, и остался розовый след, какой остаётся у всех. Кость под ним не стала плотнее. Ничего не стало плотнее.

Родовой дар Жаровых, который брал всё, до чего дотягивался, и чинил меня быстрее, чем я успевал ломаться, перестал делать и то и другое.

Три дня я складывал это и на четвёртый сложил.

Всё, что дар делал со мной с первого дня, я считал питанием. Он брал чужую ману, я от этого рос, разбитое срасталось плотнее прежнего, и логика выходила простая, как у печки: подкинул — стало теплее.

Логика была неверная.

Он не питался. Он строил. Чужая мана уходила в перестройку — три недели он перебирал под себя архитектуру этого тела и освобождал в нём место под чужое. Под то, что поднимается белым сгустком над мёртвым и во что я успел влезть дважды, толком не понимая, во что именно.

Место освобождено. Стройка кончилась, а вместе с ней кончилось всё, что к ней прилагалось: и голод, и починка. Дар не сломался. Он перешёл на вторую работу, и она теперь одна — брать чужие дары.

Расти я могу только через убитых.

Тогда же я вспомнил, где это видел.

Дома был род, про который знали одну вещь: в нём не рождалось посредственностей. Не «сильный род» и не «удачливый» — просто каждый, кто в нём рождался, рано или поздно