Возрождение Легенды - Антон Боярин

— С возвращением, Григорий Андреевич.

— Отец дома?

— У себя. Ждёт со вчерашнего.

Три недели я не был здесь, и за три недели дом успел стать чужим настолько, чтобы это было заметно. Гравий у крыльца лежал иначе. Липы у ограды облетели наполовину. Посты стояли по-новому — по тому расписанию, которое я продиктовал Гурову в первую неделю и о котором он с тех пор ни разу не заговорил.

В прихожей пахло едой.

Отец сидел за столом и работал.

Не изображал работу к моему приходу — именно работал: перед ним лежали три раскрытые папки, и в двух из них поля были исписаны его рукой. За три недели он похудел. Воротник рубашки стоял свободно.

— Садись.

Я сел и положил грамоту на угол стола.

Отец подтянул папку к себе, дочитал строку, только потом поднял голову.

— Канцелярия прислала бумагу утром, — сказал он. — Защита продлена на десять лет. Подпись сегодняшняя.

— Знаю.

— Знаешь. — Он положил ладонь на папку. — Мне сообщили обычным порядком, в девять утра, вместе с уведомлением о твоей грамоте. Из чего следует, что ты знал раньше меня и, судя по всему, из первых рук.

— Из первых.

Он молчал секунды три и переваривал это, а я смотрел на него и думал, что три недели назад на этом месте он поднялся бы и стал ходить по кабинету. Теперь он сидел.

— Рассказывай, — сказал отец. — С начала. Месяц я о тебе знаю из бумаг.

Я стал рассказывать.

Про Академию — что первые дни на меня оборачивались, а к концу второй недели перестали, и это было лучшее, что могло случиться. Что я хожу на лекции, сдал две работы и обе на средний балл, потому что отличник в моём положении заметнее двоечника.

— Разумно, — сказал отец.

Про то, что утро уходит на Пречистенку, а вечер на подземный полигон, и что сплю я часов пять и считаю, что это много.

— Пять мало, — сказал отец.

— Больше не выходит.

Про операцию я рассказал то, что уже лежало в бумагах и завтра пойдёт по газетам: шпионская сеть, барон Цепов, изменник Гарин, участие Тайной канцелярии. Про то, что меня туда провела Наташа, и про то, чем я там был полезен. Про награждение в Оружейной палате и про четверть часа, за которые назвали двадцать фамилий и мою четырнадцатой.

Отец слушал, не перебивая, и один раз поднялся налить себе воды.

Про рост я сказал коротко: каналы за три недели стали держать втрое дольше, полторы минуты превратились в четыре. Это была правда, и проверить её он не мог никак.

Про сокровищницу я не сказал.

Про Аспект Силы — тоже. Наташа велела молчать про него всем, включая отца, и я молчал. Послушание тут ни при чём: она была права. Мальчик с прочерком в графе потолка это одно, мальчик, который выталкивает кинетику за пределы кожи, — совсем другое, и второго в Академии не оставили бы учиться.

— Что с тобой там сделали? — спросил он вместо этого.

— Ничего плохого.

— Григорий.

— Я вырос, — сказал я. — Сильно. Настолько, что вслух об этом мне говорить запретили, и сделала это та, кому в таких вещах положено верить больше, чем мне.

Отец смотрел на меня долго.

— Наталья Ивановна.

— Да.

— Хорошо, — сказал он и не стал спрашивать дальше, и вот это было новое. Месяц назад он бы спросил.

— Теперь моё, — сказал я. — Мне нужен список.

— Какой список?

— Тех, кто за эти три недели приходил к вам с предложениями. И тех, кто до предложения не дошёл, но спрашивал у соседей, сколько мы стоим. Пока защита дотлевала, кто-то должен был начать считать.

Отец откинулся в кресле и усмехнулся, и усмешка вышла невесёлая — из тех, какими взрослые люди отвечают на детскую храбрость, когда не хотят её ломать.

— Один в поле не воин, Гриша.

— Я не в поле.

— Ты в поле, — сказал он. — Тебе восемнадцать лет, ты первокурсник, и у тебя есть бумага и женщина, которая пока тебя прикрывает. Всё. Ни людей, ни денег, ни второй фамилии, которая встанет рядом. С таким набором список тебе не поможет, а навредит: ты начнёшь думать про них вместо того, чтобы учиться.

— Я про них уже думаю.

— Ты про них ничего не знаешь.

— Поэтому и прошу.

Он покачал головой и придвинул к себе папку — тем движением, которым заканчивают разговор.

Я не стал настаивать.

Спорить здесь было нечем: он говорил правду, и была она неприятная в той самой мере, в какой её проверяли последние три недели. Людей у меня действительно не было. Двое, связанных клятвой, жили здесь же, во флигеле, и учились не привлекать внимания. Близнецы ходили со мной на полигон и не знали ни про Цепова, ни про меч.

— Тогда другое, — сказал я. — Позовите Михаила.

Отец поднял голову.

— Зачем?

— Хочу с ним поговорить. При вас.

Михаил пришёл через четверть часа и остановился в дверях.

За три недели он не изменился совсем — те же плечи, тот же взгляд поверх плеча собеседника, — и воздух вокруг него подрагивал, слабо и постоянно, как марево над камнем в жару. В покое так не должно быть. Это утечка, и утечка непрерывная.

— Звали.

— Садись, — сказал отец.

Михаил сел на второй стул, у стены, и на меня не посмотрел ни разу. Между нами лежал коридор второго этажа и та ночь, когда он остался сидеть на полу собственного дома. Мы про неё с тех пор не разговаривали.

— Тебе сказали, что твоя стихия тупиковая, — начал я.

— Мне это говорят два года. С самой инициации.

— Кто говорит?

— Все, — сказал он, и это прозвучало точно так же, как у близнецов на полигоне, слово в слово, и мне это не понравилось.

— А почему тупиковая, тебе объяснили?

Михаил наконец повернул голову.

— Потому что портал жрёт всё, что у меня есть, и открывается на два вдоха. Потому что расти можно только объёмом источника, а у меня источник обычный и обычным останется. Потому что последний сильный портальщик умер лет двести назад и записей после себя не оставил. — Он говорил спокойно, без обиды, и видно было, что этот ответ он выучил давно и повторял многим. — Дальше объяснять?

— Не надо. — Я подвинул к нему пустую чашку с отцовского подноса. — Возьми и держи на весу. Вытянутой рукой.

Он посмотрел на чашку. Потом на отца. Потом всё-таки взял.

— Долго?

— Пока не скажу.

Он продержал минуту сорок, и рука пошла вниз.

— Тяжело?

— Нормально, —