Возрождение Легенды - Антон Боярин

Ещё была вода. Мне давали пить, и я пил помногу и не мог напиться, и тот, кто меня поил, сказал кому-то через плечо, что за сутки в него вошло семь литров.

Один раз я открыл глаза и увидел у окна Наташу. Она сидела в кресле, боком ко мне, в чужом мужском кителе поверх платья, и читала бумаги при настольной лампе. Волосы у неё были стянуты назад мокрыми и небрежно, и на щеке у виска темнела ссадина, которой я во дворе не заметил.

Я хотел что-то сказать и не смог. Она подняла голову, посмотрела на меня и ничего не сказала тоже. Потом вернулась к бумагам.

Когда я открыл глаза в следующий раз, кресло было пустое, а на подоконнике стоял стакан с водой, накрытый салфеткой.

Проснулся я по-настоящему через сутки, к вечеру, и первое, что понял, — что могу сесть. Сел.

Комната оказалась маленькой и казённой: койка, стол, стул, окно с решёткой снаружи и дверь без замка изнутри. Что-то среднее между палатой и камерой, и я не взялся бы сказать, чего в ней больше.

Правое плечо было туго перебинтовано, и под бинтом тянуло и дёргало. Ожог никуда не делся. Я осторожно повёл рукой и понял, что двигать ею можно, если не поднимать выше груди, и что кожа под повязкой стала жёсткой и чужой.

А вот всё остальное было другим. Я потянулся внутрь себя и замер.

Каналы стали больше. Не «немного шире» — заметно, в полтора раза против того, что я помнил, и стенки у них были плотнее и жёстче, как бывает у кости после хорошего перелома. Дар перестроил меня целиком, и то, что он сделал за сутки, я в прошлой жизни набирал бы годами.

Я поднял левую ладонь и попробовал. Кинетика вышла легко, будто всегда там была: короткий толчок сорвался с пальцев, пересёк комнату и мотнул занавеску на окне. Никакого предмета. Никакого касания.

Занавеска качнулась и повисла.

Я сидел на койке и смотрел на неё, и в первый раз за эти сутки мне стало по-настоящему не по себе. Не от того, что я это умею. От того, что позавчера я этого не умел, а сегодня умею, и между позавчера и сегодня лежит только одна ночь, четырнадцать чужих смертей и обрушенный дом.

Дверь открылась через полчаса. Наташа вошла без стука, оглядела меня сидящего и занавеску, которая всё ещё покачивалась, и остановилась в дверях.

— Уже.

— Уже.

— Сутки. — Она прошла и села на стул у стола. — Я рассчитывала на трое.

Выглядела она отдохнувшей и переодетой, и ссадины у виска больше не было. Зато под глазами лежала тень, которой я у неё не видел даже той ночью.

— Гарин? — спросил я.

— Жив. Дал показания через шесть часов после того, как Орлов сел напротив. — Она сказала это без всякого удовольствия. — Двадцать две фамилии, из них девять наших, четыре в интендантстве, остальные с той стороны. Три маршрута, два перевалочных склада и человек в Твери, который подписывал накладные.

— Много.

— Больше, чем мы рассчитывали получить с обоих. — Она помолчала. — Его повесят завтра к вечеру, когда менталисты закончат сверку. Без суда: по делам такого рода суда не бывает.

Я кивнул и не нашёлся, что сказать.

— Дальше про тебя, — сказала Наташа. — Слушай внимательно, повторять не буду.

Она положила ладони на стол.

— Официально: в доме барона Гарина обрушилось перекрытие вследствие боевого воздействия неустановленного характера. Мастер Тьмы, гражданин Китайской империи, погиб под завалом. Студент первого курса Жаров пострадал при обрушении и вынесен мной. Так записано, так подписано, и так это останется.

— А неофициально?

— А неофициально сто пятьдесят человек видели, как из-под завала вытаскивают восемнадцатилетнего мальчишку, а дома при этом больше нет. — Она смотрела на меня очень прямо. — К вечеру об этом будет знать половина Канцелярии, к завтрашнему утру — весь двор.

— И что это значит?

— Что до сих пор ты был странностью, а теперь стал активом. — Она произнесла это слово так, будто оно было ей неприятно. — Разница простая. Странность изучают. Актив используют, охраняют и не выпускают из рук.

Я подумал, что это уже было сказано мне однажды, у меня в комнате в Академии, и что тогда я не понял, насколько буквально это следует понимать.

— Есть ещё одно, — сказала она. — Ты обрушил дом, находясь в ранге Ученика.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Она чуть подалась вперёд. — Ученик не обрушивает домов. Подмастерье не обрушивает домов. Такое делает Архимаг, и делает не сразу, и после этого неделю не встаёт. Ты сделал это на второй неделе после инициации, с перебитым ребром и ожогом, и через сутки сидишь и шевелишь занавеской.

— Аспект.

— Аспект, — согласилась она. — Собственный аспект Физики в восемнадцать лет. Такого не было ни у кого и никогда, включая меня, а мне сто двадцать три, и я вторая в списке живых.

Она встала и подошла к окну.

— Императору доложат сегодня. Не мной.

— А вами что?

— А мной — то, что ты выжил, — сказала она, глядя во двор. — Это всё, что от меня требуется, и это всё, что я ему сообщу.

Она постояла ещё немного.

— Собирайся. Через час тебя отвезут в Академию, и до конца недели ты будешь ходить на занятия и делать вид, что ничего не случилось. Про то, что ты умеешь, — никому. Ни однокурсникам, ни отцу, ни Воронову.

— Воронову тоже?

— Воронову в первую очередь, — сказала она. — Он служит Канцелярии. Я служу Императору. Это разные вещи, и до сих пор они у нас совпадали.

Она вышла, не попрощавшись, и дверь за ней осталась приоткрытой.

Я сидел на койке в казённой комнате, шевелил пальцами левой руки и думал о том, что за одну ночь у меня прибавилось: аспект, которого не должно было быть; два человека, связанных со мной клятвой; репутация, от которой не отмоешься; и женщина, которая солгала ради меня уже дважды и не собирается об этом говорить. Защита рода истекала через восемь дней.

Про это, кстати, за всю ночь не вспомнил никто.

Глава 15

Вспомнили на четвёртый день.

Бумага пришла в Академию до завтрака, и принёс её человек в тёмно-синем, который дождался, пока я распишусь, забрал ручку и ушёл, не сказав ни слова. В бумаге стояло: завтра, десять утра, Кремль, Оружейная палата, форма парадная. Ниже — «Жаров Григорий Андреевич, студент первого курса» и печать, которую я до этого видел один раз,