Возрождение Легенды - Антон Боярин

Наташа прошла через двор, не оглядываясь.

Ей не мешали. Точнее, ей попытались помешать дважды, и оба раза человек, попытавшийся это сделать, просто переставал стоять — я не увидел ни одного её движения. Она дошла до крыльца, поднялась по ступеням и вошла в дом, и вскоре на третьем этаже с южной стороны вылетело окно.

Я пошёл следом, вдоль стены, по тени. И на первых же двадцати шагах понял, что до крыльца меня не пустят.

Их было трое, и стояли они у самого угла западного крыла, отрезая обход. Форма гвардейская была только на одном. Двое других — из тех, кого ставят там, где гостей не ждут. Тот, что без, был одарённый. Я почувствовал его на четырёх шагах, как чувствуешь печь в тёмной комнате. Прятаться было поздно, обходить некогда.

И тогда я сделал то, чего не делал в этом теле ни разу.

У всякого воина рано или поздно кончается сила. У мага она кончается быстрее, чем у остальных, потому что маг привыкает решать ею всё, и в тот день, когда решать становится нечем, он оказывается голым.

Дома это знали и придумали, что с этим делать. Философия Трёх Единений — так это называлось, и первым из трёх было единение с телом.

Смысл в одном: тело всегда придерживает. На страхе, на боли, на привычке беречь себя, на сотне мелких запретов, которые ставит голова, чтобы хозяин дожил до старости. Мышца не сокращается до конца. Сустав не идёт до предела. Дыхание сбивается прежде, чем кончится воздух.

Единение снимает запреты. Не добавляет ничего — просто перестаёт удерживать.

Учат этому годами, и учат не приёмам: учат отдавать телу решение целиком и не мешать ему думать головой. Я потратил на это одиннадцать лет в шестнадцать и продолжал доучиваться следующие сто.

Стоит оно дорого. Тело, которому разрешили всё, ломается о собственные усилия: рвутся связки, трескаются кости, лопаются сосуды в глазах. В своём теле я держал первое единение по трое суток и после каждого раза отлёживался неделю. Сколько выдержит этот мальчишка, я не знал.

Я закрыл глаза на один вдох и снял запреты.

Мир стал медленнее и подробнее. Не быстрее — именно медленнее: я успевал видеть, как поворачивается голова у ближнего, как он переносит вес, как палец идёт к спусковому крючку, и всё это разворачивалось передо мной со скоростью, при которой можно выбирать.

Ожог перестал болеть. Не зажил — просто тело решило, что сейчас не время, и отложило боль на потом. Я прошёл эти четыре шага за одно движение.

Первому я сломал колено сбоку, куда оно не гнётся, — и услышал хруст прежде, чем он начал падать. Второго взял за ствол, довернул вместе с оружием и приложил затылком о каменный угол. Всё это заняло меньше, чем нужно на вдох, и обоих я успел рассмотреть подробно, до последней складки на лице.

Третий, одарённый, оказался быстрее.

Он ударил землёй в упор, и я поймал это плечом — здоровым, левым, — и меня снесло на два шага. Земля у него шла плотным коротким толчком, без всякого изящества, зато с такой силой, что стена за моей спиной пошла трещиной. Я вернулся к нему прежде, чем он собрал второй.

Единение не даёт бить сильнее. Оно даёт бить именно так, как ты решил, и туда, куда решил, без той доли промаха, которую оставляет за собой всякое человеческое движение. Я вошёл вплотную, поймал его правую кисть левой рукой и сжал. Он был Подмастерье, и он умер быстро.

Я стоял над тремя телами и слушал, как в горле у меня начинает свистеть.

Тело уже платило: ноги дрожали мелко и часто, левое плечо, которым я принял землю, отзывалось так, будто по нему проехали, и во рту стоял вкус железа. Полминуты единения — и я чувствовал себя хуже, чем после часа у Воронова.

В своём теле — трое суток. Этот мальчишка не продержал бы и пяти минут.

До крыльца я дошёл и снял единение сам, на ступенях, — иначе оно сняло бы меня.

Отпустило дурно. Всё, что тело послушно откладывало последнюю минуту, вернулось разом: ожог, ребро, разбитое плечо, и вдобавок ко всему — тяжёлая, ватная слабость, от которой ступени под ногами качнулись. Я постоял, держась левой за перила, пока это не улеглось.

Наверху что-то обрушилось: коротко и страшно, будто у дома вынули часть перекрытия. С третьего этажа посыпалось стекло. Гарин был там, и Наташа была там.

Я вошёл в дом.

Мне было велено не попадаться на глаза и не умереть, и поначалу я это выполнял: обошёл двор по краю, поднялся на крыльцо западного входа, вошёл в дом, где никого не было, и оказался в тёмном коридоре с высоким потолком. Наверху дрались. Слышно было плохо, зато отчётливо: удары, обвал, чей-то короткий крик.

Я двинулся к лестнице. И на середине коридора свет погас.

Не выключился. Погас — как гаснет свеча под колпаком: сначала стало тускло, потом темно, потом исчезли даже те серые пятна, которые остаются в глазах после света. Вместе со светом ушёл звук. Драка наверху, крики во дворе, треск — всё это обрубилось разом, будто мне заткнули уши мокрой ватой. Я остановился и не сделал больше ни шага.

Тьма. Не темнота коридора, а стихия, накрывшая дом сверху донизу, и я стоял в ней и не слышал даже собственного дыхания.

Всё, что я про неё знал, было знанием двухсотлетней давности из другого мира, и половина этого знания здесь не работала. Но одну вещь я помнил твёрдо: тот, кто накрывает, внутри своего покрова видит.

Он меня видел. Прямо сейчас.

Я стоял в чужом коридоре, ослепший и оглохший, с рукой, которую не мог поднять, и понимал, что первое движение решит всё. Поэтому я не двинулся.

Он подошёл сам, и почувствовал я это кожей: перед крупным телом в узком месте идёт сквозняк. Воздух сместился слева, шагах в трёх.

— Ты младший, — сказал голос.

Он прозвучал прямо у меня в голове, в обход ушей, и от этого стало по-настоящему нехорошо.

— Тот, что сжёг дом Цепова этой ночью. — Голос был спокойный, немолодой, с чужим выговором. — Я думал, придёт женщина. Она наверху, а вниз пришёл ты.

Я молчал.

— Молчи дальше, — согласился он. — Это правильно. Голос в темноте — это подарок.

И ударил.

Удар пришёл не туда, где я его ждал, и не той рукой, о которой я думал.