Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я молчал.

Полчаса назад она говорила мне, что я сорвал полгода работы, и была права. Теперь выходило, что я её только испортил, и вся разница держалась на одной случайности: во дворе никто не успел крикнуть.

— Тогда что не так?

— То, что теперь придётся штурмовать, — сказала Наталья Ивановна. — Твой план был лучше. Один человек входит тихо, Орлов работает с задержанным, второй приезжает сам. Ноль выстрелов, ноль трупов, оба живы и говорят.

Она отвернулась к окну.

— А теперь сто пятьдесят три человека будут ломать ограду в четыре утра, и я не знаю, сколько из них не уедет обратно.

Дальше она говорила о деле, и это оказалось хуже упрёков.

— Слушай про дом. Три этажа, каменный, ограда по всему периметру, ворота одни. Гвардия у Гарина настоящая: сорок человек, из них девять одарённых, все обучены и все воюют не первый год. Никакой сигнализации на плотность источника у него нет — есть люди с оружием, и это гораздо надёжнее.

— Где он спит?

— Третий этаж, южная сторона. — Она перечисляла ровным служебным голосом. — Пятьдесят два года, спит один, окна на юг. Взять живым.

— А охрана?

— Охрана — не твоя забота. Периметр берут на себя, гвардию свяжут боем во дворе.

Она не сказала, что моя забота. Я тоже не стал спрашивать.

— И ещё одно. — Она помолчала, будто прикидывая, стоит ли. — В доме, кроме гвардии, есть кое-кто, кого в докладе Канцелярии нет.

— Кто?

— Не знаю имени. Знаю, что он там четвёртый месяц и что он не гвардеец. — Наталья Ивановна смотрела в окно. — Мастер Тьмы. Приставлен к Гарину с той стороны границы.

Я повернулся к ней всем корпусом, и плечо отозвалось так, что пришлось выдохнуть.

— Вы знали и не сказали на совещании.

— Знала и не сказала, — согласилась она. — На совещании было тридцать человек, считая тех, кто сидел за кадром и подавал бумаги. Всё, что там прозвучало, к утру знали бы в трёх местах, и одно из них — по ту сторону границы. Я не собиралась дарить китайцам то, что нам про них известно.

— А мне?

— А тебе я говорю сейчас, потому что сейчас это имеет значение.

Она наконец посмотрела на меня прямо.

— Соваться в дом, не зная расстановки сил, — самая тупая затея из всех возможных. Поэтому слушай внимательно. Тьма — это не темнота и не фокус. Это стихия, которая ест свет и звук, и человек в ранге Мастера накрывает ею дом целиком. Внутри у него нет ни зрения, ни слуха, зато есть всё остальное.

— Чуров накрывал круг.

— Чуров был Подмастерье и накрывал десять шагов. — Она сказала это без всякого выражения. — Этот накроет три этажа и будет знать, где ты стоишь, а ты не будешь знать даже, где стена.

Мы проехали Тверскую заставу, и город кончился.

Дорога пошла между тёмных полей, и в стёклах стало видно отражение салона: водитель, спина переднего пассажира, я и она. Я сидел и складывал то, что услышал, в порядок, в котором это можно было использовать, и получалось у меня плохо.

— Ты останешься в машине, — сказала Наталья Ивановна.

— Нет.

— Григорий.

— У меня работает левая рука и обе ноги, — сказал я. — Этого достаточно.

— У тебя ожог от лопатки до локтя, тебе восемнадцать лет, и ты сегодня уже убил шестнадцать человек. — Она говорила тихо и очень отчётливо. — Я видела людей, которые в таком состоянии шли в бой. Половина из них там и осталась, и не потому, что были плохи.

— Я маг, — сказал я. — Ожог — это ожог. Он мешает, он не решает.

Она молчала долго.

— Зачем тебе туда?

Вопрос был правильный, и врать на него не имело смысла, потому что я и сам не знал точного ответа.

— Я подошёл к чему-то, — сказал я. — Последние дни. Не могу назвать, но оно близко, и оно приходит только под нагрузкой. Сегодня во дворе оно почти вышло.

— Аспект, — сказала она.

— Не знаю.

— Аспект. — Она смотрела на меня очень внимательно. — Тебе восемнадцать, и ты Ученик, и до аспекта тебе года четыре при самом лучшем раскладе. Ты понимаешь, насколько это невозможно?

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь.

— Пойду.

Я ждал, что она запретит. Она могла: одно слово, и меня бы просто не выпустили из машины, и никто в этой колонне не стал бы со мной спорить.

Она не запретила.

Она смотрела на меня в полутьме салона, и я не понимал этого взгляда, и от этого делалось неуютно.

— Ты поразительно похож на своего отца, — сказала она наконец. — Он тоже никогда не оставался в машине.

А потом она меня поцеловала.

Не наклонилась и не потянулась — взяла левой рукой за ворот, дёрнула к себе и поцеловала, и в этом не было ни нежности, ни игры, ни того, чем женщины обозначают согласие. Это было злое, голодное и очень человеческое движение, и длилось оно недолго.

Потом она отпустила ворот и отодвинулась к своей двери.

Я сидел, не двигаясь, и в голове у меня не было ровным счётом ничего.

— Сто двадцать три года, — сказала Наталья Ивановна, отвернувшись к окну. — Из них последние восемьдесят я не чувствовала вообще ничего по этой части. Считала, что перегорело, и была этому рада: удобно.

— Наташа…

— Молчи.

Я замолчал.

— Я не собираюсь это обсуждать ни сейчас, ни завтра, — сказала она. — И тебе не советую. Это не начало разговора, Григорий. Это констатация.

Она поправила воротник — не мне, себе, — и голос у неё стал прежним, служебным.

— Третий этаж, южная сторона. Гарин мой, ты меня понял? Я беру его сама. Твоё дело — не попасться на глаза Мастеру и не умереть до того, как я спущусь.

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказала она.

Впереди в темноте показались огни, и колонна стала сбрасывать ход.

Штурм начали в четыре двенадцать.

Ограду взяли сразу в трёх местах, и это было сделано так, как я не умел: без криков, без выстрелов в воздух, просто сто пятьдесят человек одновременно оказались внутри периметра. Гвардия Гарина отреагировала быстрее, чем я ожидал от людей, поднятых среди ночи, — во дворе загорелись фонари, и почти сразу там уже дрались.

Дрались всерьёз.

Я видел, как от южного крыла ударило землёй — низко, по ногам, — и первая линия легла целиком. Видел, как в ответ пошла вода и как двое гвардейцев осели там, где стояли. Двор превратился в кашу за одну минуту, и в этой каше не было ничего