Возрождение Легенды - Антон Боярин

Объяснять пришлось коротко. На длинно не было сил.

— Вас двое, — сказал я. — Вы видели, как я убил всех, кто здесь работал. Канцелярия вас не тронет, потому что за вас поручилась Великая княжна. Но она уедет, а вы останетесь, и через месяц вами займутся другие люди, которым свидетели тоже не нужны.

Лида смотрела в землю. Вадим смотрел на меня.

— Я предлагаю клятву.

— Какую? — спросил Вадим.

— Родовую. — Я говорил медленно и старался не пропускать. — Она не обряд и не бумага. В вас войдут нити и лягут в каналы. Каналы есть у всякого человека, просто у вас они пустые, и вы про них не знаете. После этого предательство убьёт вас само, без всякого моего участия. Не я вас казню. Вы умрёте, если предадите, и умрёте сразу.

— А обратно? — спросил он.

— Обратно не вынимается. Никогда.

Он подумал.

— А взамен?

— Взамен вы мои, — сказал я. — Это значит, что за вас отвечаю я. Пока я жив, к вам никто не подойдёт: ни Канцелярия, ни те, кто придёт за мной потом. Работа, дом, деньги, лечение. И слово, что я не отдам вас никому и никогда.

Лида подняла голову.

— Вы велели мне лежать и не выходить, — сказала она. — Я бы там и задохнулась. А вы вернулись.

— Вернулся.

— Тогда я согласна.

Она сказала это раньше Вадима, и без всякой торжественности, как соглашаются на работу.

Вадим посмотрел на неё, потом на дом, где рушилась крыша восточного крыла, потом на свои руки с ведром.

— Я тоже, — сказал он.

Клятву я принял там же, у ограды, сидя на земле.

Слова я говорил сам, а они повторяли за мной по одной строке — откуда бы им знать формулу, которой в этом мире не существует. Я подбирал её на ходу. Имперская тут не годилась: она связывала подданного с престолом, а передо мной сидели двое перепуганных людей, у которых, кроме меня, не осталось ничего.

— Говори за мной, — сказал я Вадиму. — Слово в слово, не думай.

И он повторял.

Что отдаёт себя тому, кто примет. Что не поднимет руки и не наведёт чужой. Что не назовёт того, кто принял, ни живым, ни под пыткой, ни во сне. Что берёт это по своей воле и знает цену.

Голос у него садился на каждой второй строке, и он всё равно договорил до конца. Потом то же самое повторила Лида, тише и без единой запинки.

А в конце я назвал себя.

Не Григорием Жаровым. Это имя знала половина Москвы, и оно ничего не стоило.

— Эллиад из рода Эссерис, — сказал я. — Запомните. Больше я вам этого не повторю.

Вот тогда и легли нити.

Они пошли из-под моей грудины двумя тонкими белыми ветвями, и я вёл их левой, потому что правой не мог, и оба раза они входили тяжело, и оба раза человек напротив меня выгибался и стонал. Лида потеряла сознание на середине. Вадим не потерял, но плакал, не замечая этого.

А когда нити встали на место, над головой у каждого проступила печать.

Я этого не приказывал. Она возникла сама — маленький, сантиметров десять, знак в воздухе над макушкой, белый и очень плотный, — постояла две секунды и погасла, и ни один из них её не увидел.

Я сидел и смотрел на то место, где она была.

Здесь клятвы дают словами. Произнёс при свидетелях, пожал руку — и всё держится на том, что человек окажется порядочным. Половина здешних договоров потому и рушится: предать можно, и предают.

То, что я сейчас сделал, в этом мире не умеют. Печать не спрятала имя. Она поставила на его место пустоту.

Теперь любой, кто полезет в голову к Лиде или Вадиму, найдёт там ночь, пожар, чужие тела на полу, человека с обожжённой рукой — и ровное ничто в том месте, где должно быть имя того, кому они принесли клятву. Не запертую дверь, а отсутствие двери. Люди, пережившие такую ночь, забывают многое, и это спишут на потрясение.

Один человек не спишет.

Орлов двадцать два года сажает людей напротив себя и снимает с них правду, и он единственный, кто заметит, что двое свидетелей одинаково не помнят одного и того же. Он ничего не скажет вслух — во всяком случае, не сразу. Но он это запомнит.

Когда кончилось, я сидел, держался за плечо, и во мне было на два узла больше, чем утром.

Наталья Ивановна стояла за воротами, у машин, и смотрела оттуда. Она не подошла — ни во время клятвы, ни после, — и не сказала мне больше ни слова за всю ночь.

Уже под утро, когда меня грузили в машину, я увидел её в стороне, у ворот. Она стояла одна, спиной к пожару и лицом к дороге, и что-то говорила по телефону — коротко, глядя себе под ноги.

Я подумал, что она докладывает. Потом сообразил, что докладывать в четыре утра можно одному-единственному человеку в империи, и что говорить с ним, опустив голову, ей до сегодняшней ночи не приходилось ни разу.

Глава 13

Машина шла на север, и город за окном был ещё ночной.

Меня посадили назад, рядом с Натальей Ивановной, и первые минут десять она молчала, уставившись в спинку переднего сиденья. Правое плечо у меня горело и дёргало в такт мотору, и я держал руку на весу, потому что от прикосновения к ткани темнело в глазах.

Впереди и сзади шли ещё машины. Много.

— Сто пятьдесят три человека, — сказала она, не поворачиваясь. — Ровно половина от того, что планировали. Вторая половина осталась у Цепова разгребать то, что ты там устроил.

— Хватит?

— На Гарина хватит с запасом. Охраны у него вдвое больше, чем было у Цепова, и стоит она куда лучше, зато сам он ничем не удивит: Земля, ранг Мастера, родовой дар — упрочнение камня. Хорош для стен, бесполезен против ста пятидесяти человек.

Она наконец повернула голову.

— Ты вообще понимаешь, что тебе повезло?

— В чём именно?

— В том, что ты не поднял шума. — Она сказала это без всякого одобрения. — Дом сгорел, хозяин погиб при пожаре, прислуга разбежалась. К утру об этом будет знать вся Москва, и вся Москва решит, что барон Цепов сгорел в собственной спальне вместе с бумагами. Гарин сейчас спит у себя. Он ничего не знает, и