Возрождение Легенды - Антон Боярин

Он был тяжелее, чем выглядел. Я подхватил его под мышки, чтобы не грохнулся об пол, и опустил медленно, и всё равно каблук проехал по паркету с длинным сухим звуком. Из-под кровати не донеслось ни шороха.

Умница.

Двенадцать. Двадцать три пятьдесят девять.

Лестницу вниз я прошёл по самому краю ступеней, у перил, где доска лежит на опоре и не прогибается. На седьмой всё-таки скрипнуло, и я остановился и прижался спиной к стене.

Внизу, в глубине дома, скрипнула другая дверь. Кто-то прошёл по коридору в сторону кухни, шаркая, и звякнул посудой. На меня не пошёл.

Караулка нашлась сразу у главного входа: дверь настежь, свет, стол, чайник. Один сидел с телефоном, второй дремал на стуле, запрокинув голову и приоткрыв рот.

Тому, что с телефоном, нож вошёл в горло. Второй проснулся от звука — открыл глаза и посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было только сонное недоумение разбуженного не вовремя. Я ударил его ладонью в висок.

Четырнадцать.

Дом кончился.

Я постоял в караулке, слушая тишину и понимая, что тишина эта последняя: часы показывали ноль часов, во дворе уже выходила вторая смена, и через минуту-другую кто-нибудь из них дойдёт до беседки. Оставалось одно, и оно было наверху, за резной дверью в конце восточного крыла.

Где меня ждали.

Их было двое, в креслах по обе стороны двери, и они поднялись оба, едва я вышел из-за поворота. Ни один не потянулся за оружием, и это сказало мне о них больше, чем сказал бы пленный, знай он их ранги. Оружие им было не нужно.

От обоих тянуло тяжёлым и плотным жаром, какой идёт от протопленной печи. Подмастерья, оба, и оба стояли правильно: по разные стороны коридора, так, чтобы между ними нельзя было пройти, не подставив спину одному из них.

— Стой, — сказал тот, что слева.

Я не остановился.

Правый поднял руку, и коридор передо мной перестал существовать.

Штукатурка сошла со стен вся разом, до голых досок, и повисла в воздухе плотной белой мукой — не облаком, а стеной, от пола до потолка, в которой пропало всё: свет из-под двери, очертания кресел, мои собственные руки. Пыль забилась в нос и в горло мгновенно, и я успел закрыть глаза до того, как она добралась до них.

Земля без аспекта. Самая скучная стихия из всех и самая мерзкая в закрытом помещении: она ничего не ломает и не жжёт, она просто отнимает у тебя зрение и дыхание и оставляет тебя стоять посреди коридора слепым. Слепым и предсказуемым.

Второй ударил воздухом, и я услышал его за долю до удара — короткий выдох, который делает всякий, кого учили бить с вложением. Я упал на пол, надо мной прошло уплотнённой волной, и в дальнем конце коридора со звоном вылетело окно.

Дальше я пополз.

Именно пополз, на локтях, вдоль плинтуса, потому что стоящий человек в облаке пыли остаётся мишенью, а лежащего надо ещё найти. Правая ладонь шла по стене. Стена не врёт: она ведёт туда, куда идёт коридор, и по ней можно двигаться, не видя ничего.

Второй удар пришёл ниже, и он меня достал. Плечо развернуло и приложило о стену, и в глазах, и без того закрытых, лопнули красные пятна. Рука до локтя онемела. Я откатился, наткнулся спиной на что-то мягкое — опрокинутое кресло — и в этот момент понял, что мне повезло: удар пришёл сверху вниз и наискось, а значит, бивший стоял справа и на два шага впереди, чем я думал.

Я поднялся и пошёл на него сквозь пыль.

Он ударил в третий раз, и на этот раз мимо — я слышал, как удар прошёл слева и снёс со стены что-то стеклянное. Потом я нащупал его.

Не за горло. Горло у мага прикрыто первым, потому что за него хватают все, а вот руки не защищает никто: рука для него не оружие, она кран, и оборонять её никого не учат.

Я поймал его запястье обеими ладонями и вложил в них всё. Кость под пальцами перестала быть костью.

Он закричал, и белая стена в коридоре обрушилась вниз вся сразу, потому что держать её стало некому. Пыль осела разом, открыв разгромленный коридор, вылетевшее окно, опрокинутые кресла и стоящего на коленях человека, смотрящего на собственную руку. Я довернул его за сломанное запястье и приложил лицом о косяк.

Пятнадцать.

Второй уже шёл ко мне, и шёл он молча. Он не размахивал руками и не пытался ударить издалека, и по одному этому я понял, что стихией он работать не собирается. Он собирался сойтись вплотную, и это означало, что из них двоих опасный — он.

Мы сошлись у самой двери.

Первый его удар я принял на предплечье и почувствовал, как немеет уже вторая рука: бил он кулаком и коротким воздушным толчком следом, и второе доходило на полмгновения позже, добавляя удару веса. Второй удар прошёл в корпус, и меня сложило пополам, и я услышал собственное дыхание, которого вдруг не стало.

Третий он бил в голову, и я пропустил его над плечом и вошёл внутрь, туда, где длинные руки перестают работать. Дальше пошло то, чему меня три недели учил Воронов, и в этом не было ничего красивого.

Каблуком по своду ступни, всем весом. Он качнулся. Я поймал его локоть и повёл вниз и в сторону, отбирая опору, и он пошёл туда, куда его повели, потому что человек без опоры всегда идёт туда, куда его ведут.

Мы упали вместе, и я оказался сверху.

Локтем в горло. Не всем весом — столько, чтобы он перестал думать обо всём, кроме воздуха. Он захрипел, вцепился мне в куртку, и я почувствовал, как у него в ладони собирается плотность: он был готов ударить меня в упор, лёжа, потратив на это последнее, что у него оставалось.

Я успел раньше. Второй локоть пришёл сверху вниз, и после него ладонь разжалась.

Шестнадцать.

Я поднялся, вытер лицо рукавом и обнаружил, что рукав мокрый насквозь и что на предплечье, там, где второй на крыльце оставил четыре борозды ногтями, всё ещё идёт кровь. Резная дверь была в двух шагах.

Из-под неё лежала полоска света, и за ней двигались. Двигались быстро и коротко, и я стоял и слушал, как