Возрождение Легенды - Антон Боярин

Он вложился. Он не мог не вложиться.

Левой я взял его за горло. Я вложил в ладонь всё, что у меня оставалось, и сжал, и почувствовал под пальцами, как хрящ становится мягким.

Сокрытие сошло с него, как сходит вода. Барон Цепов стал видимым, лежащим на боку в горящей комнате, с моей левой рукой на горле и с раскрытой ладонью, на которой ещё держалось тепло и уже ничего не собиралось.

Он был жив. Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него было очень усталое, очень взрослое понимание того, что сейчас произойдёт.

— Возьмёте живым, — сказал он хрипло, — я назову имена. И не Гарина. Тех, кто решает, кого из одарённых не хватятся, и тех, кто платит за них с той стороны.

— Знаю.

— Тогда берите.

Я держал его за горло и не разжимал руку.

Мне было велено взять его живым. Живого его увезли бы в Канцелярию, и Орлов снял бы с него всё до последнего имени, и это было бы правильно, и это было бы полезно, и ради этого меня наполовину сюда и послали. А потом он умер бы в камере или на этапе, и дар ушёл бы вместе с ним.

Я думал об этом столько, сколько нужно, чтобы додумать.

За четыре дня до этого во дворе клуба, лёжа на боку и не имея сил поднять руку, я смотрел, как из мёртвого Кровина поднимается белый сгусток. Родовой дар взял его сам, без меня: потянулся и забрал, как забирает всё, до чего дотягивается. Так я получил Направление маны, о котором не просил.

Сейчас я мог решить.

Сокрытие. То, с чем меня не найдут ни Кровины, ни Канцелярия, ни те, кто уронил на Кровина потолок весом с колокольню.

И сжал.

Сгусток поднялся над телом почти сразу — белесый, плотный, видимый тем местом под грудиной, которым я теперь и различал такие вещи. В этот раз я знал, что это, и в этот раз я его позвал.

Он вошёл не так, как входил дар Кровина. Тот вливался, заполняя пустое. Этот начал перекладывать.

Ощущение было отвратительным и совершенно ясным: внутри меня разбирали и собирали заново какие-то ходы, о существовании которых я до сих пор не подозревал. Не прибавляли силы — меняли устройство. Будто в доме, где ты прожил всю жизнь, за одну минуту переставили все двери.

Я стоял на коленях над телом, держась левой за край стола, пока это шло. Кончилось внезапно.

Я поднял голову и обнаружил, что комната горит уже вся: занавеси, ковёр, стол с той стороны, книжный шкаф. Дым лежал плотно и опустился до пояса. Дышать приходилось внизу.

И ещё я обнаружил, что вижу собственные руки не совсем так, как раньше. Проверять было некогда.

Коридор горел с той стороны, откуда я пришёл: огонь вышел из кабинета через дверь и пошёл по ковру во всю длину, и восточное крыло превратилось в трубу с тягой. Я побежал по этой трубе, пригибаясь, левым плечом вперёд.

Лида лежала под кроватью там, где я её оставил, и была жива — я услышал, как она кашляет, ещё из коридора. Комната наполнилась дымом до половины, и он шёл в неё из-под двери сплошным потоком.

— Лида! — Я упал на колени у кровати. — Вылезай, дом горит!

Из-под кровати не ответили.

Она делала в точности то, что я ей велел: ни звука, ни движения, что бы ты ни услышала. Я сам запер её здесь двумя фразами и не оставил ни одного слова, по которому меня можно было бы отличить от любого другого, кто заглянет в комнату.

— Я тот, кто велел тебе лежать! — заорал я в темноту под кроватью. — Час назад, вот здесь! Я разрешаю встать!

Под кроватью зашевелились.

Она выползла с той стороны, зарёванная, с прижатой ко рту тряпкой, и я вытащил её левой рукой за ворот и поставил на ноги.

— Идти можешь?

Она кивнула, посмотрела на мою правую сторону, с которой лоскутами сходила куртка, и её начало трясти.

— Смотри на пол, — сказал я. — Не на меня. Держись за пояс и не отпускай.

Мы пошли к балкону. Через коридор было уже нельзя, а балконная дверь была в спальне через две от нас, и эти две комнаты мы прошли на четвереньках: внизу ещё оставался воздух.

Внизу, на дорожке, кто-то был. Мужик лет сорока в исподнем и сапогах на босу ногу бежал от служб к дому с полным ведром, расплёскивая половину на ходу, — и остановился, задрав голову, когда я вывалился на балкон. Он видел горящее крыло, он видел меня, и в руках у него было ведро, которым тут уже ничего нельзя было сделать.

— Стой там! — крикнул я. — Лови!

Он бросил ведро и встал под балконом, расставив руки.

Я перекинул Лиду через перила, придержал левой, дал повиснуть на вытянутой руке и разжал пальцы.

До земли было метра четыре. Он поймал её плохо, боком, и они оба повалились на клумбу, но с высоты она не упала ни разу.

Я перевалился следом. Приземлился я хуже, чем они, — на правую сторону, забыв, что она не работает, — и полежал на клумбе, пока в глазах не перестало плыть.

Мужик сидел рядом, держал Лиду за плечи и, кажется, что-то у неё спрашивал, а она не отвечала. Над домом стояло зарево.

— Как тебя звать? — спросил я, когда сумел сесть.

Он оторвался от Лиды и уставился на меня так, будто вопрос был на чужом языке.

— Вадим.

— Кем при доме?

— Конюх. — Он подумал и добавил зачем-то: — Восьмой год.

Восьмой год. Значит, все восемь лет он выводил лошадей, чистил денники и ни разу не переступал порога дома, в котором сегодня умерло шестнадцать человек.

— Пойдём к ограде, — сказал я. — Здесь сейчас будет много людей.

Я дотащил Лиду до ограды, сел под ней и дальше не пошёл, и следующие несколько минут у меня были на то, чтобы посчитать.

Считать было неприятно.

Их обоих я оставил в живых не из жалости и не по недосмотру. Я про них попросту забыл — до той секунды, пока не увидел под балконом человека с ведром. А теперь, сидя на земле перед горящим крылом, я понимал, что делать с ними что-то придётся, и придётся сейчас.

Канцелярия их не убьёт. Канцелярия оформит.

Дело о государственной измене закрывают целиком,