Возрождение Легенды - Антон Боярин

вместе с домом: род под корень, имущество в казну, прислуга — под следствие. Двое простолюдинов, которые ничего не знали и знать не могли, пойдут по одной бумаге с бароном, и через месяц их повесят во дворе тюрьмы при десятке свидетелей из хороших фамилий.

Не потому, что они виноваты.

Потому что вешают не их, а пример. Каждый род в империи должен раз в несколько лет своими глазами увидеть, что от изменника не остаётся ничего: ни имени, ни земли, ни детей, ни конюха, который восемь лет ходил за его лошадьми. Тогда следующий подумает дважды.

Я знал эту арифметику лучше, чем кто-либо в этом саду. Я сам её применял, и не один раз, и всегда считал разумной. Сегодня она мне не понравилась.

Наталья Ивановна нашла нас у ограды. Она шла от ворот, и за ней шли люди Канцелярии — много, человек тридцать, с фонарями и оружием, и по саду уже растекались фигуры в тёмном.

Она присела передо мной на корточки и первым делом посмотрела на плечо.

— Кто?

— Цепов.

— Где он?

— Наверху. — Каждое слово давалось отдельно. — Мёртв.

Она молчала три секунды.

Потом взялась двумя пальцами за обгоревший рукав и отвела его в сторону, открыв ожог целиком, и повернула меня к свету пожара.

— Он бил спереди, — сказала она. — Ты стоял. Стоял к нему грудью, в четырёх шагах, и не уходил.

Я молчал.

— Дальше рассказывай.

Я рассказал.

Как он жёг бумаги, когда я вошёл. Как ушёл в сокрытие и бил оттуда, не подходя. Как я нашёл его по пеплу, который не ложится на человека. Как он достал меня волной в правую сторону и как я после этого шёл к нему вслепую.

Всё это было правдой.

— И? — сказала она.

— И я взял его за горло левой, — сказал я. — Он вырывался. Я не рассчитал.

Вот это было ложью.

Наталья Ивановна смотрела на меня очень долго.

За её спиной люди Канцелярии заходили в горящий дом, кто-то кричал про воду, кто-то тащил через двор шланг. Лида сидела в трёх шагах от нас на траве и раскачивалась, опустив голову.

— Ты понимаешь, что ты сделал, — сказала она.

— Я его убил.

— Ты сорвал операцию. — Голос у неё не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже, чем если бы она кричала. — Через час Орлов должен был сесть напротив него и своим даром заставить его позвонить Гарину. Не под пыткой, не через сделку — просто позвонить и сказать, что срочно нужно встретиться. Гарин выехал бы из своей усадьбы к трём часам ночи, и его взяли бы на дороге, спящего, вдвоём с водителем.

Я молчал.

— Без штурма. Без стрельбы. Без единого выстрела в центре столицы, — сказала она. — Двое за одну ночь, тихо, и через неделю мы бы вышли на тех, кто за ними. Полгода работы, Григорий. Двадцать человек полгода собирали это по крупицам, и всё держалось на одном: на живом Цепове.

— Я знаю.

— Знаешь. — Она помолчала. — А теперь Гарин к утру будет знать, что усадьба Цепова сгорела и что барон мёртв. И к обеду его не найдут ни в Твери, ни где-либо ещё.

Она была права по всем пунктам, и возразить мне было нечего.

— Ты не рассчитал, — повторила Наталья Ивановна.

— Да.

— Григорий. — Она наклонилась ближе, и голос у неё стал тихим настолько, что я едва разбирал слова сквозь треск. — Я вижу твой ожог. Он спереди, Григорий. Ты стоял к магу Огня грудью в четырёх шагах и не уходил с линии. Так не делают, когда не рассчитали, — так делают, когда вызывают удар нарочно.

Я молчал.

— Посмотри на меня и скажи ещё раз.

Я посмотрел на неё и сказал ещё раз:

— Я не рассчитал.

Она поднялась.

Стояла надо мной секунд десять — я считал их за неимением другого занятия, — и за эти десять секунд с ней что-то произошло, чего я не понял.

Потом она обернулась к людям Канцелярии и сказала громко, тем голосом, каким отдают распоряжения:

— Барон Цепов оказал сопротивление и убит в схватке. Взять живым не представлялось возможным: у объекта родовой дар сокрытия и стихия Огня, помещение горело, у Жарова тяжёлый ожог правой стороны. Я это видела. Так и запишете.

Она не видела ничего.

Она приехала к пожару и нашла меня у ограды, и всё, что у неё было, — это ожог у меня на груди и мои слова.

Из темноты подошёл Орлов, и я не заметил, когда он появился.

— Ваше высочество, — сказал он. — Мне нужно будет с ним поговорить. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась Наталья Ивановна.

— И протокол я подпишу с ваших слов.

— С моих слов.

Орлов посмотрел на меня, потом на неё, потом снова на меня. Дар свой он не включал — я бы почувствовал.

— Тогда завтра, — сказал он и ушёл к дому.

За ними пришли двое в тёмном, и оба встали, когда те подошли, — так встают люди, которые всю жизнь встают, когда за ними приходят. Вадим поднял Лиду за локоть и поставил рядом с собой.

— Стоп, — сказал я.

Получилось тише, чем я хотел, и всё-таки они остановились.

— Эти двое мои.

— Григорий Андреевич, — сказал старший терпеливо, — они свидетели по делу о государственной измене. Мы обязаны их взять.

— Они свидетели того, что шестнадцать человек умерли за час, — сказал я. — И того, как это выглядело. Вы их возьмёте, и через неделю у них будет подписка о неразглашении и наблюдение до конца жизни, а через месяц они либо утонут в реке, либо уедут в неизвестном направлении, потому что живой свидетель по такому делу неудобен всем.

Старший ничего не ответил, потому что отвечать было нечего.

— Мои свидетели, — сказал я Наталье Ивановне. — Не Канцелярии.

Она стояла у ограды и смотрела на горящий дом.

Я успел подумать, что сейчас она откажет, и что откажет правильно, и что спорить мне нечем: восемнадцать лет, первокурсник, второй день как допущен к делу.

— Оставьте, — сказала Наталья Ивановна.

Старший открыл рот.

— Оставьте обоих, — повторила она, не поворачиваясь. — Под мою ответственность.

Двое переглянулись и ушли.

Она уступила во второй раз за ночь, и я тогда посчитал, что уступила она мне.

Мужика звали Вадим, и он оказался конюхом. Он проснулся от криков во дворе, увидел зарево над восточным крылом и побежал к дому с ведром — единственное, что пришло ему в голову, и единственное, что он мог сделать.

Их посадили рядом на траву у ограды, и я