Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Периметр, — сказала Наталья Ивановна, останавливаясь за последним рядом деревьев.

Впереди, за полосой открытой земли, стоял высокий забор из белого камня, и за ним в темноте угадывались главный дом и хозяйственные постройки. Человек посторонний увидел бы дорогую усадьбу. Всякий, кто понимает в родовых поместьях, увидел бы крепость, готовую держать осаду неделю.

Я насчитал три поста: двое у главных ворот, один у бокового въезда со стороны служб. Фонари стояли с равными промежутками, и между ними лежали полосы тени в несколько шагов шириной. Достаточно, если идти точно по линии.

— Дальше я один, — сказал я.

— Полчаса. — Она тронула моё плечо, и обычной насмешки в лице не было. — Не выйдешь на связь — начинаем штурм без приказа сверху.

— Успею раньше.

— Гриша. — Впервые за вечер она назвала меня по имени. — Постарайся привести Цепова живым. Не ради протокола — ради Орлова. Ему нужен допрос.

— Понял.

Я проверил нож на поясе и пошёл к периметру, оставив её среди деревьев.

Глава 11

Забор я взял с разбега и на гребне задержался лишь настолько, чтобы понять, что родовая сигнализация меня не почувствовала. Она лежала на кладке тонкой натянутой плёнкой и искала плотность источника — как ищет рыбацкая сеть, которой всё равно, сколько сквозь неё прошло воды. Во мне искать было нечего, и я перевалился на ту сторону и упал на подстриженный газон, погасив вес коленями.

На часах было двадцать три сорок семь. Тринадцать минут до конца получаса, который дала мне Наталья Ивановна.

Гравийная дорожка начиналась в трёх шагах, светлая и хорошо утоптанная, и по ней от ворот до крыльца было втрое ближе, чем по траве. Я пошёл по траве. Гравий под ногами звучит на весь сад, а у меня в запасе не было ни одного лишнего звука.

Часовой у ворот стоял ко мне спиной и смотрел в телефон. Экран светил ему снизу в лицо, и в этом было всё, что мне требовалось знать: кто полчаса пялился в яркое, в темноте не видит ничего вообще, и глазам его понадобится немало времени, чтобы снова начать различать очертания. Он мог бы обернуться прямо сейчас, посмотреть точно на меня и не заметить ничего, кроме черноты.

Пятнадцать шагов по траве заняли у меня девять секунд. Я взял его сзади, предплечьем поперёк горла, ладонью в затылок, и довернул коротко и без размаха. Позвонки хрустнули глухо. Куда громче вышло бы, ударься о гравий выпавший телефон, — его я перехватил левой рукой на середине падения.

Тело я опустил сам, придержав за воротник, и оттащил в кусты у забора. Обыскал быстро. Рация на поясе, дешёвая, армейского образца. Складной нож. Ключи от чего-то, что мне не понадобится. Рацию и нож я забрал, ключи оставил ему.

Один.

Двое курили на заднем крыльце домика для прислуги — я услышал их раньше, чем увидел. Разговор шёл про деньги. Один жаловался, что за ночные смены платят как за дневные, и что он это ещё припомнит, а второй лениво соглашался и, кажется, не слушал.

Крыльцо было освещено лампой над дверью, и оба стояли к ней спиной, облокотившись на перила лицом к тёмному саду. Смотреть в темноту от источника света — всё равно что смотреть в стену. Они выбрали себе позицию сами, и лучшей для меня было не придумать. Я обошёл крыльцо широкой дугой, держась за границей того узкого конуса, в котором глаз ещё что-то различает, а всё остальное превращает в серую кашу.

Первый умер, не докурив.

Нож вошёл снизу вверх, под основание черепа, в ту щель между костью и первым позвонком, где сталь не встречает никакого сопротивления. Он не издал ни звука и даже не успел напрячься — просто перестал быть человеком, стоящим у перил, и стал весом, который надо придержать. Сигарета выпала у него из пальцев на доски и осталась тлеть.

Второй начал разворачиваться на шорох.

Он был быстрее, чем я рассчитал. Успел повернуть голову, увидеть меня и открыть рот, и в этот момент между нами оставалось полтора шага — слишком много.

Я закрыл ему рот ладонью в прыжке, всем весом впечатав его затылком в перила, и нож вошёл под ребро сбоку, снизу, в сердце. Он был крупный и держался за мою руку куда дольше, чем было нужно. Ногти прошли сквозь рукав и оставили на предплечье четыре борозды. Потом хватка ослабла, и я опустил его на доски рядом с первым.

Перила скрипнули под весом. Скрип вышел негромкий, но в саду его было слышно, и я замер и простоял неподвижно секунд двадцать, слушая дом. Дом молчал.

Я затушил сигарету подошвой. Окурок на сухих досках занимается за пару минут, а пожар выдаёт быстрее любого крика. Вытер лезвие о чужую куртку и посмотрел на часы.

Двадцать три пятьдесят две. Трое.

Беседка стояла в глубине сада, и в ней горела лампа. Четверо сидели за деревянным столом и играли в карты — с азартом, громко, шлёпая колодой по доскам. Автоматы стояли у лавки, прислонённые к перилам и всеми забытые. Никто из четверых не сидел лицом к саду.

Я остановился на границе света и долго смотрел, как они сидят.

Четверо в освещённом круге против одного в темноте — расклад терпимый, пока они не встали и не разошлись. Но у двоих были автоматы в метре от рук, и любой из них, успев крикнуть, поднял бы весь дом. Значит, начинать нужно было не с ближнего.

Двое сидели друг напротив друга, и головы у них оказались почти на одной линии — тот, что справа, чуть подался вперёд над своими картами, и его затылок встал точно между мной и лицом второго. Под ногой лежал обломок бордюрного камня сантиметров в десять.

Я поднял его, взвесил на ладони и вложил всё, что у меня было, в сам камень: вес и плотность. Он остался прежнего размера и стал тяжелее втрое, и ладонь заныла от того, что теперь в ней лежало.

Бросок вышел плоский и короткий. Камень прошёл первую голову навылет и, не потеряв хода, ударил во вторую, и оба пошли вниз почти одновременно — один лицом в стол, второй назад, вместе с лавкой, с грохотом, которого я не планировал.

Дальше всё пошло не по-моему.

Третий не потянулся к автомату, как я рассчитывал. Он повалился с лавки на землю, откатился за стойку беседки