Возрождение Легенды - Антон Боярин

На восьмом или девятом вопросе я понял, что это не допрос.

На допросе проверяют совпадения и возвращаются к одному и тому же с разных сторон. Он не возвращался. Он шёл вперёд, вопрос за вопросом, и каждый следующий стоял чуть дальше предыдущего — как ходят, когда не ищут ошибку, а щупают глубину.

Он смотрел, до какого вопроса я дойду прежде, чем совру.

— Наталья Ивановна, — сказал он.

Этого я ждал с той минуты, как сел.

— Что она мне доложила, как вы думаете?

— Не знаю, ваше величество.

— Что вы выжили. — Он смотрел на бумаги, не на меня. — И всё. Она докладывает мне двадцать лет и многословием не отличалась никогда, но такого короткого доклада я от неё не получал ни разу.

Пауза после этого была оставлена под мой ответ, и была она длиннее, чем требуется человеку, чтобы закончить фразу.

Я промолчал.

— Вы понимаете, что я могу спросить у неё прямо, — сказал он.

— Понимаю.

— И что она ответит.

— Ответит, — согласился я. — Только вы уже спросили. Она сказала, что я выжил, и дальше не пошла. Вы это приняли и настаивать не стали. Иначе я сидел бы сегодня в другой комнате и разговаривал бы с другим человеком.

Император поднял глаза.

— Вам восемнадцать лет, — сказал он, — а вы только что объяснили мне, что выбор я сделал сам и теперь жалуюсь вам на его последствия.

— Я объяснил, что доверяю ей не меньше вашего. Разница между нами в том, что вы можете это проверить, а я нет.

Он смотрел на меня секунды четыре.

Я успел подумать, что перешёл черту, и успел решить, что перешёл её сознательно. Он вёл разговор так, словно у меня есть выбор между ним и ею. Выбора не было, и мы оба это знали, и делать вид, что он есть, значило играть в поддавки, а этого он бы не спустил.

— Хорошо, — сказал Император. — Вернёмся к делу.

— Служанка, — сказал он. — Вы заперли её под кроватью и запретили выходить.

— Да.

— Комната горела.

— Да.

— И вы вернулись за ней через второй этаж, когда перекрытие уже шло.

— Да.

— Зачем?

Я мог ответить пятью способами, и четыре из них были бы правдой.

— Потому что я про неё забыл, — сказал я. — И вспомнил.

Император не шевельнулся.

Но что-то в комнате изменилось — коротко, на долю секунды, и я это поймал, хотя поймать не должен был. Он смотрел мне в лицо всё это время, спокойно и без нажима, и вот на этом слове взгляд у него сместился: не в сторону, а вглубь, как смещается фокус, когда человек перестаёт смотреть на предмет и начинает смотреть сквозь него.

Длилось это меньше вдоха. Потом он снова был просто пожилым человеком в кителе без знаков, с ладонями на столе.

— Восемнадцать лет, — сказал он.

— Восемнадцать, ваше величество.

— Да, — сказал он. — Разумеется.

Он встал и пошёл к двери, которой я не заметил, — она была в углу, за стеллажом, и открывалась внутрь.

— Идёмте. Пятнадцать минут, потом вас отвезут.

За дверью была лестница вниз, короткая, десятка на два ступеней. Свет на ней горел без источника: ламп я не увидел ни на потолке, ни в стенах.

Внизу оказался коридор, а в конце коридора — вторая дверь, тяжёлая, без ручки и без замка. Император положил на неё ладонь, подержал, и дверь пошла в сторону сама.

Я вошёл следом и остановился на пороге.

Помещение было длинным: оно уходило вперёд метров на сто, с низким сводчатым потолком, и вдоль обеих стен стояли шкафы, витрины и просто постаменты, и на них лежали вещи.

Я оглянулся на дверь и посчитал.

Мы спустились на два десятка ступеней и прошли шагов сорок. Над нами был двор, где четверть часа назад разъезжались машины и где я мерил глазами расстояние от крыльца до ворот. Сто метров сюда не помещались.

— Не считайте, — сказал Император, не оборачиваясь. — Сойдёте с ума быстрее, чем сосчитаете. Здесь так с шестнадцатого века.

Мы шли, и я смотрел по сторонам, и почти всё, что стояло на постаментах, было мне непонятно. Кольцо на бархате, потемневшее, без камня. Свёрнутая цепь толщиной в руку. Что-то стеклянное, в чём двигалась жидкость, хотя никто её не двигал. Стопка книг, переплетённых в одинаковую тёмную кожу, и от неё тянуло холодом, который я почувствовал шагов за пять.

Я поискал глазами хоть одну табличку и не нашёл ни одной. Опись, надо полагать, тут тоже не велась.

— Опись есть, — сказал Император. — В ней восемьсот с чем-то предметов, и про две трети никто не знает, что они делают. Хранить приходится всё.

В конце помещения стоял камень.

Просто необработанная глыба серого камня по грудь высотой, и из неё, наискось, выходил меч. Вошёл он наполовину: над камнем оставалось сантиметров двадцать лезвия и рукоять, простая, без гарды, обмотанная чем-то тёмным и давно вытершимся.

— Пять на весь мир, — сказал Император. — Насколько нам известно. В империи три: этот, и ещё два, и оба при владельцах. Кого выбрать, они решают сами, примерно раз в поколение, и что именно они при этом выбирают, никто не понимает до сих пор.

— А если не выбрали?

— Тогда меч не выходит. — Он остановился в двух шагах от камня. — За последние сорок лет к нему подводили девятерых. Из них четверо были сильнее вас в разы, а один был сильнее меня в молодости.

Он повернулся ко мне.

— Возьмитесь за рукоять. Это не награждение, Григорий Андреевич. Это проверка, и я не скрываю, что она моя, а не ваша. Я решил проверить, что оно вам покажет, если выберет.

Я подошёл к камню.

Вблизи оказалось видно, что металл не тронут временем совсем: ни пятна, ни выщербины, ни той сеточки, которая проступает на старом железе. Камень вокруг лезвия был оплавлен и застыл волной, старой, в мелких трещинах.

Я взялся за рукоять.

Мир схлопнулся в точку и развернулся.

Я стоял на равнине, которой не было конца, и по ней шли войска. Не строем — валом, от края до края, и я понимал каким-то нижним, нерассуждающим знанием, что сражений здесь много и они наложены друг на друга, растянуты на срок, которого не удержит ни одна память.

Города горели и осыпались в пепел за часы. Небо над одним из них было разорвано огненными росчерками, и там, наверху, шёл бой, которого я не мог разглядеть, и корабли срывались оттуда горящими обломками и падали долго.

Потом картинка встала.