Возрождение Легенды - Антон Боярин

Парадной формы у меня не было. Её привезли к вечеру, из дома, вместе с запиской в две строки: отец писал, что мундир его собственный, перешит по мерке за ночь и что в плечах будет широк. В плечах он был широк.

Восемь дней. Я считал их с той ночи и знал точно: восемь, потом семь, потом шесть. Про них за всю неделю не спросил никто — ни Воронов, который каждое утро гонял меня по подземному полигону, ни Наташа, которая после Гарина не появлялась вообще. Я решил, что империя занята бумагами по Цепову, и продолжал считать сам.

Оказалось, считали и без меня.

Оружейную палату я представлял себе иначе. Полагал, что будет зал, а вышла невысокая палата с крестовыми сводами, тесная от людей: человек полтораста, все в парадном, и половина стоит, потому что стульев поставили меньше, чем позвали народу.

Церемония заняла четверть часа.

Читал распорядитель, немолодой, с той профессиональной внятностью, которая делает любой текст одинаково неинтересным. Раскрытие иностранной сети на территории империи. Барон Цепов, изменник, оказал сопротивление. Гарин, изменник, взят живым. Отдельно — участие Тайной канцелярии, отдельно — участие Академии, отдельно — фамилии, которых я не знал, человек двадцать, и на каждой в зале коротко хлопали.

Мою назвали четырнадцатой.

Я вышел, взял из рук распорядителя папку с грамотой, вернулся на место и сел. На меня посмотрели столько, сколько полагается смотреть на первокурсника, оказавшегося в списке взрослых людей: с недоумением, которое здесь не принято показывать дольше секунды.

Императора в палате не было. Его и не ждали: такие бумаги подписывают, а не вручают.

Потом всех повели к выходу, и в дверях меня взяли за локоть.

— Григорий Андреевич. — Человек в тёмно-синем, другой, не тот, что приносил бумагу. — Не туда. За мной.

Мы шли долго.

Сначала галереей, где в окна било солнце и было слышно, как внизу, во дворе, разъезжаются машины. Потом коридором поуже, с ковром, гасившим шаг. Потом ещё одним, где под ногами был камень и шаги вернулись, но звучали короче, потому что потолок опустился.

Каждый следующий коридор был тише предыдущего. Это делается нарочно: того, кого ведут к первому лицу, полагается постепенно лишать привычного фона, чтобы к нужной двери он подошёл уже без опоры. Приём я знал с той стороны — сам так водил к себе, — и всё равно к четвёртому повороту поймал себя на том, что считаю двери.

Провожатый остановился у двери без таблички.

— Дальше сами.

Он не открыл её, не постучал и не стал ждать, пока я войду. Просто пошёл обратно, и звук его шагов кончился раньше, чем должен был кончиться, — где-то там анфилада сворачивала.

Я взялся за ручку.

Комната оказалась рабочей и небольшой. Стол, два кресла, лампа с зелёным стеклом, окно с частым переплётом, за которым была стена, а не двор. На столе бумаги в двух стопках, разложенные так, как раскладывает тот, кто сам с ними работает.

Император стоял у окна спиной ко мне.

Я узнал его до того, как он повернулся, — по тому, что воздух в комнате был тяжелее, чем в коридоре. Не давил, как в зале инициации. Просто стоял плотнее, и от этого казалось, что комната меньше, чем есть.

— Садитесь, Григорий Андреевич.

Он повернулся и сел первым.

Лет пятидесяти на вид, сухой, с коротко стриженной седой головой и лицом, которое я бы принял за лицо строевого офицера, если бы не знал, кто передо мной. Никаких знаков на кителе, кроме одного, у ворота. Руки на столе, ладонями вниз.

Пятьдесят на вид означали только то, до чего он дорос. Тело мага держится на этом возрасте, пока хозяин не шагнёт дальше; шагнувший выходит молодым. Императору могло быть и сто лет, и сто пятьдесят, и никто здесь не сумел бы сказать, сколько именно: шагать отсюда было некуда и сверяться не с кем.

Четыре стихии. Огонь со Светом, Воздух с Левитацией, Ментал, Гравитация. Высший — выше в этой стране нет никого, и человек, сидевший напротив меня, был этому живым доказательством.

Он стоял вплотную к той стене, про которую мне объясняли во дворе на Пречистенке, и простоит так до конца жизни. Пройти он мог. Просто здесь давно уже никто не помнил, что за стеной что-то есть.

Я сел и стал ждать.

— Ваш род, — сказал Император. — Защита истекает через четыре дня.

— Через четыре, — согласился я.

— Вы считали.

— Каждый день.

— Отец ваш тоже считал. — Он подвинул одну из стопок на сантиметр влево, ровно, как двигают фигуру. — Он подал прошение о продлении одиннадцать дней назад. Прошение было составлено безупречно и отклонено бы в любой другой год.

Я молчал.

Это была первая фигура, и она стояла так, чтобы я на неё пошёл. Мне полагалось спросить «почему отклонили» или «а в этот год?» — и в обоих случаях я сообщал бы ему, чего боюсь. Я не спросил ничего.

Он подождал. Потом чуть заметно кивнул, и я не понял, чему.

— Защита продлена на десять лет, — сказал он. — Бумага подписана сегодня утром. Ваш отец узнает об этом завтра, из канцелярии, обычным порядком.

— Благодарю, ваше величество.

— Не благодарите. — Он смотрел прямо, и глаза у него были светлые и совершенно спокойные. — Я не награждаю ваш род. Я покупаю время и хочу, чтобы вы понимали, что именно покупаю и у кого.

— Понимаю.

— Скажите вслух. Мне важно услышать, как вы это формулируете.

Вот это была уже не фигура, а размен: он предлагал мне заплатить точностью за право продолжать разговор.

— Вы покупаете десять лет, в которые мой род не придётся защищать людьми, — сказал я. — И платите вы за них тем, что через десять лет я буду вам должен, и должен буду один, без рода, потому что род к тому времени успеет привыкнуть, что его не трогают.

Он молчал секунды три.

— Точнее, чем я рассчитывал, — сказал он наконец. — Обычно на этом месте говорят про честь.

— Честь у вас в бумаге, ваше величество. Она там в третьем абзаце.

Он усмехнулся — коротко, одним углом рта, и усмешка не дошла до глаз.

Дальше мы говорили о Цепове.

Он спрашивал точно и по существу: где стояли посты, как я снял первого, почему пошёл через второй этаж, а не через кухню, сколько времени провёл в спальне, что делал с прислугой. Я отвечал так же — коротко, не убавляя и не прибавляя. Он ни разу не переспросил, и ни