Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Виноватым я себя чувствовал не за ритуал и не за спуск, там мы все сделали как могли. А за то, что Сема вообще здесь оказался. Я взял его с собой за компанию, вместо того чтобы оставить за старшего при Лавке, и теперь он лежал тут и горел изнутри.

Только сожалеть об этом было поздно и бесполезно. Надо было думать, что делать, и одна мысль у меня уже была.

«Лада. Та работа Апостофина, где он писал про святилище. Она есть в открытой части библиотеки?»

Пауза вышла короткой.

[Есть, милый! Точно есть, я помню корешок. Толстая, в бурой коже. Он писал ее для себя, не для печати.]

«Тогда я возвращаюсь. Если у кого-то в этом мире и были подсказки, как лечить такое, то у него».

Я вернулся к Асе и изложил ей план: я еду в Грозов немедленно, поднимаю библиотеку, ищу у Апостофина все, что касается святилищ и энергии природы. Она слушала, кивая на каждой фразе.

— Езжай. Я останусь при нем. Как только встану на ноги, и если он будет держаться так же ровно, мы поедем следом, в Лавке от меня будет больше толку, чем здесь. Договорись с Гельсом про перевозку.

— Договорюсь.

Гельса я нашел в кабинете, за разбором бумаг, которые он, судя по нетронутой стопке, не столько разбирал, сколько перекладывал. Выслушал он меня стоя, не перебивая.

— В библиотеке моей лавки есть труд человека, который такое святилище раскапывал и описывал. Если где-то и записано, что делать с Семой, то там. Я выезжаю сейчас же. Ася остается при нем, и, когда встанет на ноги, они поедут следом, если Семену не станет хуже.

— Разумно. — Гельс кивнул. — Берите мою дорожную карету, она самая быстрая из всех, что у меня есть. Я распоряжусь заложить немедленно и дам кучеру денег на смену лошадей по пути, чтобы вы нигде не стояли. Для перевозки Семена подготовим большой экипаж, устроим его лежа, целитель поедет с ними. И вот еще что, господин Воронов. Если для его лечения понадобится что-то, что покупается за деньги, что угодно и за сколько угодно, просто напишите мне. Счет за дверь подождет, сейчас не до него.

— Спасибо. Я напишу в любом случае, как только что-то узнаю.

— Буду ждать. — Он проводил меня до дверей кабинета и там задержал за локоть. — Найдите это, господин Воронов. Такие люди, как ваш Семен, не должны пропадать.

Карету заложили за четверть часа. Я забросил внутрь дорожный саквояж, весь инструмент и футляр с Чернильницей оставались у Гельса до общего отъезда, и мы тронулись.

Дорога назад заняла почти вдвое меньше, чем дорога сюда. Кучер гнал, на станции менял лошадей, не давая себе даже чаю, и за всю дорогу я так и не сумел заснуть: стоило закрыть глаза, как под веками начинали ходить зеленые и алые пятна. Часы на запястье грелись, но Лавка молчала, понимая, что говорить нам пока не о чем. Все слова ждали библиотеку.

К Лавке мы подкатили в начинающихся сумерках. Окна не горели, на двери блестела латунная ручка «Злого замка», и не успел я подняться на крыльцо, как дверь открылась сама.

[Милый. Проходи скорее.]

В зале пахло непривычно: свежим деревом и суховатой пылью недавней перестройки. Где-то там, за стеной, лежал ее новый склад, которым она так гордилась и который собиралась нам показывать. Я мазнул по этой мысли краем и отпустил ее. Не сейчас.

«Прости, Лада. Твой сюрприз посмотрим потом, вместе с Семой».

[Даже не вздумай извиняться. Иди. Я уже подсветила тебе полку.]

В библиотеке над одним из стеллажей через монокль теплился ровный золотистый свет. Я подтащил лестницу, поднялся и повел пальцем по корешкам. И нашёл его.

Глава 18

Толстая книга в бурой коже, без тиснения на корешке, только на первом листе рукой Апостофина стояло: «Записи о предметах, не поддающихся объяснению. Том второй». Я снес ее вниз, на прилавок, под лампу, и открыл оглавление.

[Ищи по слову «святилище», милый. Он их так и называл.]

Глава нашлась ближе к концу, между рассуждением о поющих камнях Приморья и описанием зеркала, которое отражало комнату с опозданием на час. «О святилищах жизни и истоках, на коих они стоят». Двадцать шесть страниц убористого почерка с чертежами на полях.

Читал я медленно. Почерк у Апостофина был стремительный, со срезанными окончаниями, и через каждые несколько строк приходилось возвращаться и перечитывать.

Первые страницы легли ровно на то, что мы видели: круглый зал, кольца амфитеатра, чаша по центру. Даже золотую дверь с сеткой он описал, слово в слово нашу, только у его святилища отделка была синей, как и говорила Лавка. Чертеж на полях можно было прикладывать к моей памяти как кальку.

А дальше шла история. Святилища строили при истоках жизни: артефактах, чью природу не смогли объяснить. Исток вмуровывался в породу и тянул из земли энергию природы. Чаша служила накопителем: люди спускались к ней за здоровьем и годами жизни.

На шестнадцатой странице я остановился и перечитал абзац трижды.

Апостофин писал: порция накопленной силы не всякому была по телу. Старикам и слабым здоровьем случалось зачерпнуть больше, чем они могли вместить, и тогда сила, не найдя себе места, начинала жечь изнутри.

Для таких был ритуал стабилизации маны в теле. Ванна с водой, в воду крошатся травы, перечень прилагался, вода кипятится до крепкого настоя, «до чая», остужается, и пострадавший погружается в нее целиком. По мере того как отвар отдает себя, воду меняют на свежую, и так до исхода.

Про исход Апостофин писал без утешений. Все решало само тело: достаточно крепкое переварит силу, мана уляжется в русла, человек очнется. Слабое сгорит в худшем смысле слова. Промежуточных исходов раскопанные записи не знали ни одного.

И ниже, мелко, на полях, его же рукой: «Обманчиво затишье: тело копит силы к последней схватке, и чем дольше тишь, тем ближе буря».

Я посмотрел на часы. Начало седьмого вечера. Мы попали под удар святилища где-то в районе десяти вечера вчерашнего дня, и все это время Сема лежал у Гельса, а его тело молча копило беснующуюся ману.

Я переписал перечень трав на чистый лист, сверяясь по два раза,