Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Я надел монокль, хотя мог бы обойтись перстнем: хотелось видеть все.

Отвар работал. Мана, порожденная в нем комбинацией трав, собиралась вокруг тела мелкой взвесью и двигалась к нему, со всех сторон разом. Взвесь липла к коже и уходила внутрь, и там, в глубине, буйство отзывалось на нее.

Не стихало, нет. Но узлы, которые метались по телу без всякого порядка, начали цепляться за впитанное, замедляться, успокаиваться.

— Идет процесс, — сказал я. — Медленно, но идет.

— Медленно — это как раз правильно. — Ася опустилась на табурет у изголовья, не сводя глаз с лица Семы. — Быстро такое не делается. Быстро он бы не пережил.

[Теперь это надолго.]

Надолго. Я посмотрел на вторую, пустую ванну, на кули с травами, которых должно было хватить на неделю смен, на Асю, которая уже устраивалась у изголовья как человек, не собирающийся никуда уходить.

— Будем смотреть за ним по сменам. Дежурим по очереди, иначе свалимся оба. Я первый, ты после обеда, а сейчас иди отоспись после дороги.

Она помолчала, но потом кивнула.

— Ладно. Петр… позови Варю. Хотя бы на кухню и на посылки. Вдвоем мы не вытянем.

— Позову. И Илью: у него до сентября никаких занятий.

— Вот и хорошо.

Так начался первый день ожидания.

Глава 19

Людей Гельса я отпустил на второй день, с благодарностью и письмом для их хозяина. Вместо них пришли свои.

Варя явилась часов в десять, через час после посланной мной записки, в рабочем платье, с Хоней, и с порога взяла на себя кухню и все то, о чем мы с Асей забывали. Хоня первым делом обошел ванну по кругу, обнюхал свесившуюся руку Семы и улегся на лавке у его изголовья. С этой лавки он в последующие дни почти не уходил.

Илья пришел к вечеру того же дня и с ходу спросил, чем помогать. Я выдал ему главу Апостофина, и вскоре у него был вычерчен график: часы смен воды, расход трав по кулям, отдельной строкой отметки о приступах. График он повесил на стеллаж, и мы быстро начали жить по нему.

Смены поделили так: Ася при Семе с утра, я с обеда до ночи, ночь пополам, кто на ногах. Варя кормила всех четверых и еще дважды в день меняла Асе повязки на ладонях: порезы от колдовского кинжала заживали плохо. Ася терпела эти перевязки со стиснутыми зубами, и однажды я услышал из кухни их вполголоса:

— Больно же! — жаловалась Варя.

— А не будешь тайком таскать ведра в ванну. Сиди. Дуй на ладонь и сиди.

Сема боролся.

Иначе это назвать было нельзя. Ему становилось то лучше, то хуже, волнами, без всякого расписания. Утром он лежал в отваре тихо, и узлы маны под моноклем стояли почти смирно, к полудню его начинало трясти, вода шла рябью, сполохи под кожей учащались, и Ася садилась ближе, к самому борту. Потом отпускало. Потом накатывало снова.

— Он справляется? — спросил я ее на третий день, когда мы сменялись.

— Не знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — Честно, Петр: не знаю. Он держится. Мана не растет, но и не спадает. Нет смысла вести подсчет очков, однажды это решится разом. В одну сторону или в другую.

Воду меняли каждые полдня, когда отвар выцветал и переставал отдавать взвесь. Процедура была быстро отработана: мы с Ильей набирали свежую воду во второй ванне и отбирали травы по списку, Ася крошила их и кипятила, остужала Лавка.

Потом мы вчетвером перекладывали Сему из старой воды в новую, и он, не просыпаясь, каждый раз коротко вздрагивал всем телом, когда его касался свежий отвар. Старую воду я ведрами выливал в душ.

Все эти дни, естественно, мы не торговали. На двери висела табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Сама Лавка следила за Семой каждую минуту и будила нас раньше любого приступа.

Родителям Семы я отправил магограмму в первый же день. Составлять ее было сложнее, чем любое деловое письмо в своей жизни, и все равно вышло коротко: на одном из заданий Семен подвергся воздействию опасной маны, состояние очень сложное, сделано и делается все возможное, но есть риск необратимых последствий. Подслащивать пилюлю я не имел права.

Ответ пришел быстро, всего одной строкой.

«Выезжаем первым дилижансом. Марфа, Григорий».

И все. Ни вопросов, ни упреков. Я перечитал строку трижды, сложил бланк и убрал в нагрудный карман. Дилижанс из Новограда шел три-четыре дня, в зависимости от погоды, и я поймал себя на том, что не знаю, чего хочу больше: чтобы они успели или чтобы не успели.

— Что пишут? — спросила Варя, ставя передо мной тарелку.

— Что едут.

Она села напротив со своей тарелкой, вздохнула тяжело. Ничего не сказала.

* * *

Это случилось в ночь с третьего дня на четвертый, пока я спал: до трех дежурила Ася. Разбудила меня Лавка раньше, и по одному ее тону я все понял прежде слов.

[Милый, вниз! Быстро! Началось!]

По лестнице я слетел босиком, на ходу натягивая рукав халата. В зале горели все лампы, и первое, что я увидел, была вода. Она была везде: полванны выплеснуто на пол, лужа расползлась до прилавка, и в этой луже стояла Ася. Стояла в стороне от ванны, прижимая ладонь к скуле, и не подходила ближе.

В самой ванне бился Сема.

Его мотало из стороны в сторону, борта гудели под ударами, вода вылетала веером при каждом рывке. Глаза у него были открыты и пусты, сполохи под кожей шли уже не пятнами, а сплошными полосами, ало-зеленые, во всю руку, во всю грудь.

— Ася! — Я перехватил ее за плечи, развернул к свету. Под ее ладонью, на скуле, наливалась ссадина. — Что с тобой?

— Ничего. — Она отвела мою руку. — Пройдет.

[Он достал ее кулаком, милый. Она меняла ему полотенце под головой, а он ударил. Он не видел, он без сознания, он не виноват!]

— Знаю, что не виноват, шутишь, что ли? — сказал я вслух, Асе и Лавке разом. — Ася. Что мы можем? Говори, что делать.

Она посмотрела на меня, и я уже знал ответ раньше, чем она качнула головой.

— Ничего. — Голос у нее был ровный и