Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Первый торговый зал стал больше и получил над частью себя стеклянную крышу, а ко второму залу добавился третий. Склад, и так немаленький, был расширен, а еще прямо к нему появился подъезд с улицы; мастерская тоже стала просторнее и обзавелась более тяжелым и профессиональным оборудованием.

А еще у нас появился третий этаж, лестница на который вела из конца коридора второго этажа. Там, правда, была лишь одна комната, и судя по виду с улицы и отсутствию дверей-заглушек других в принципе не планировалось, но зато какая! Самая настоящая астрономическая обсерватория со стеклянной крышей и стоящим прямо посреди комнаты шикарным во всех смыслах телескопом. Это определенно было то, о чем я мог лишь мечтать в своем земном прошлом, даже во времена своих лучших заработков.

К тому же была и еще одна хорошая новость: следующее большое расширение должно было открыть комнату с якорем Лавки, а это означало спасение Лады от потери личности и забвения. Однако нужно было поторопиться. Хотя у нас и оставалось еще около полутора лет, с моего прибытия уже тоже прошло полтора, то есть, если предположить, что крупные расширения будут происходить с равными промежутками времени, времени у нас было в притык.

Впрочем, паниковать пока что тоже было рано. Хотелось верить, что ускорившийся темп торговли и расширение торговых площадей поможет ускорить этот процесс, но тут тоже было не угадать.

Лавка не могла оценить точное количество необходимой ей энергии, а примерные оценки в духе: «Еще примерно в пятнадцать раз больше», были, на самом деле, довольно условными и с реальными объемами продаж коррелировали довольно условно, так как стоимость артефакта и его «питательность» друг от друга зависели далеко не напрямую.

Так что я не пытался загадывать и собирался просто продолжать работать, но, к сожалению, спокойно дождаться Аси с Семой мне было не суждено.

Первой из моих знакомых, кто вошел в обновленную Лавку, были не какие-то постоянные клиенты и даже не Варя, а Азалия. Куда более растрепанная и неряшливая, чем даже обычно, с порванным плечом пиджачка, разбитым стеклышком очков, заплаканными глазами и срывающимся в истерику голосом.

Я вышел из-за прилавка ей навстречу. Вблизи открылось то, чего не было видно от дверей: манжеты блузки в бурых пятнах, а из-под рукавов, на запястьях, выглядывали темные полосы. Порезы, уже подсохшие, поверх широких вдавленных следов от веревки.

— Азалия, что случилось?

— Петр Алексеевич, Льва похитили. Этой ночью, из нашей квартиры. Его увезли, я не знаю куда, и я…

Я подвинул ей стул от прилавка.

— Рассказывать будешь сидя. А я пока займусь твоими руками.

Она посмотрела на собственные запястья с недоумением, будто увидела их впервые, сняла очки с треснувшим стеклышком, сложила их и села. Я принес из мастерской аптечку, налил в миску теплой воды из чайника, поставил рядом чашку крепкого чая и сел напротив.

Хоня выбрался из-за стеллажа, обошел гостью по кругу, обнюхал подол и потерся о ее ногу. Азалия машинально потянулась его погладить, и я перехватил ее ладонь на полпути.

— Руки мне. Обе. И рассказывай с начала. Когда вы вернулись из столицы?

— Вчера вечером. — Она вздохнула и заговорила ровнее. — До дома добрались к полуночи. Вещи решили не разбирать. Лев сделал бутербродов, поели на кухне и легли.

— Дальше.

— Дальше я проснулась от того, что мне зажали рот.

— В котором часу?

— Точно не скажу. Когда они ушли, часы в прихожей пробили три. Значит, началось около двух.

Я промывал порезы, а она рассказывала. Голос у нее почти не менялся: она излагала по порядку, как опись музейного фонда, и только пальцы в моей руке изредка сжимались.

Их было трое. Лица замотаны платками до самых глаз, работали молча и слаженно. Ее выдернули из постели и связали; рот заткнули ее же шейным платком, а саму усадили в угол спальни, на пол. Льва, когда он рванулся, ударили под дых, подняли и привязали к стулу посреди комнаты.

— Голоса? Хоть что-нибудь приметное? — спросил я.

— Говорил только один. Негромко, чисто, без говора. Остальных я вообще не слышала.

— Хорошо. Что он спрашивал?

— Про картину. — Она помолчала. — Про картину Ракитина.

— Ракитина?

— Фамилию я знаю, и только. — Она выговорила ее по слогам, как чужое слово. — Он вроде как из современных, из модных, в столице его, кажется, покупают наперебой. Но я древностями занимаюсь, а не новыми гениями.

— Что именно спрашивали?

— Где она. Просто: где картина.

— И что Лев?

— Сказал, что не понимает, о чем речь. Потом, когда они стали его… — она запнулась в первый раз за весь рассказ, — когда они стали его бить, сказал, что ничего им не скажет. А потом один из них повернулся ко мне. Просто повернулся и сделал шаг в мой угол. И Лев сразу закричал: все, все, не трогайте ее, я расскажу.

— Рассказал?

— Ему не дали. Старший махнул рукой, Льва отвязали от стула, связали заново, туже, рот заткнули, а из прихожей принесли мешок. Большой, холщовый, в такие картины пакуют. — Она сглотнула, но голос удержала. — Его засунули туда целиком, подняли вдвоем и вынесли. От первого шороха до хлопка двери прошло меньше часа.

— Из квартиры что-нибудь взяли?

— Не знаю. Я не смотрела. Я освободилась и сразу побежала.

— Как они вошли, тоже не знаешь?

— Нет. Дверь мы на ночь запирали, это я помню точно, Лев еще проверил щеколду. А проснулась я уже с ладонью на рту.

[Она держится на одном упрямстве, милый. Не мучь ее расспросами больше необходимого.]

Пока она говорила, я поймал себя на том, что четко ощущаю энергию Азалии, и, как и Лавка, понимаю ее напряжение и тревогу. При этом перстня на моем пальце не было и, разумеется, монокля в глазу тоже. Третий ранг давал о себе знать, но разбираться с этим сейчас было некогда.

— Как ты освободилась?

— Веревок на мне было много, но затянули их небрежно. — Она пошевелила пальцами в моей руке. — Я гимнастикой занимаюсь, с института, каждое утро. Выползла на кухню, встала по шкафу. Нож остался на столешнице с вечера, от бутербродов. Дальше я резала веревки и, кажется, резала себя… Простите, что явилась в таком виде.

— Вот об этом не думай вовсе.

Порезов я насчитал