Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Подозрения мои никуда не делись. Но обвинять человека, не дав ему сказать ни слова, я не собирался.

— Лев, — сказал я. — Тебе нужен врач. Но сначала, я думаю, нужна стража: расскажешь все по горячему следу, пока помнишь каждую мелочь. Поедешь со мной?

— Поеду. — Он поднялся, не притронувшись к кофе, который Варя уже наливала. — Прямо сейчас. Только… она ведь не проснется, пока нас нет?

— Проснется, так Варя с ней. Едем.

Вот этой готовностью, без единой заминки он точно вернул себе часть моего доверия. Я ждал уверток, ссылок на слабость. Их не случилось. Тоже запомним.

В участке нас принял следователь, немолодой, с седой щетиной и въевшейся усталостью в голосе.

— Рассказывайте, — велел он. — С момента, как вас взяли.

— Взяли ночью, у меня дома. Угрожали расправой над Азалией, это моя девушка, — начал Лев. — Потом мешок на голову, руки скрутили, кинули в повозку. Везли, я думаю, с полчаса. Мешок сняли уже внутри: увидел склад, заброшенный, кирпичный, большой. Окна забиты, под потолком рельса и крючья. Это где-то у товарной станции, я запомнил дорогу, когда бежал. Покажу.

— Покажете, — следователь писал, не поднимая головы. — Дальше.

— Привязали к стулу. Их было трое, лица замотаны платками. Спрашивали про галерею: посты, обходы, сигнальные контуры, пароли к хранилищу. Угрожали вернуться за Азалией, если я буду молчать. — Лев сглотнул. — Я все рассказал. Схемы постов, все пароли, какие знал. Простите.

— Тут прощения не спрашивают. Дальше.

— Ночью они ушли. Меня оставили привязанным. Я долго крутил запястья, час, наверное. Веревка подалась, я вывернул кисть, вот так, — он приподнял правую руку и поморщился, — и высвободился. И побежал.

— Приметы, — сказал следователь. — Лица, голоса, руки. Что запомнили?

— Лица замотаны платками до самых глаз, свет был от одного фонаря — при всём желании больше не рассмотреть. Говорил все время один, вполголоса, слова цедил. Двое других за всю ночь ни звука не издали. Один пониже, другие роста среднего, одеты просто. Я, простите, перепугался, не особо всматривался.

Следователь дописал строку, отложил перо и впервые посмотрел на Льва прямо.

— Веревки, — сказал он. — Барышня ваша тоже из веревок вылезла. Я вам так скажу: узлы вязать эти налетчики не умеют. Мотают горой, а тянут кое-как. — Он захлопнул папку. — Вы пока свободны, Лев Валентинович. К вашей квартире приставим пост, галерею уже усилили нашими людьми. Поймаем, известим.

На обратной дороге Лев молчал, глядя в окно пролетки. История его была складной. Она объясняла и синяки, и побег, она сходилась с веревками Азалии. Складнее некуда. Именно это мне и не нравилось.

В Лавку мы вернулись к полудню. Плечо Льву вправил фельдшер при участке, и руку он теперь нес на косынке.

Азалия была уже внизу. Она услышала колокольчик, обернулась от прилавка, и чашка, которую она держала, со звоном ушла в блюдце.

— Лева!

Она сорвалась к нему через весь зал. Очки слетели со лба, повисли на одном ухе, она их сорвала, не глядя сунула мимо кармана, и очки поймала Варя, шедшая следом.

Азалия обняла Льва и наткнулась на косынку. Охнула, отстранилась. Потом оглядела его лицо и заплакала, колотя его кулаком по здоровому плечу.

— Живой… Я же видела, как тебя в мешок… Я думала все, понимаешь, все! А ты живой!

Варя у прилавка улыбалась во весь рот и вытирала глаза рукавом. Радость ее была самая искренняя, и мне от этого делалось только тяжелее.

Потому что из головы у меня не шел вчерашний вечер. Лавка Бакланова, книга учета. Слово «спектакль», которое нам с Жаровым обоим пришло на ум. И побег Льва в этот спектакль ложился без малейших противоречий, просто следующим актом.

Но говорить об этом сейчас, глядя на плачущую от счастья Азалию, я не собирался. Сначала нужен был вердикт Жарова.

«Молчим», — сказал я про себя.

[Молчим, милый. Пусть радуется. Если ты прав, горя ей еще отсыплет полной мерой, так хоть сегодня пусть будет счастливая.]

— Живой, — подтвердил Лев, обнимая ее здоровой рукой. — Тише, тише. Все кончилось.

— Так, — Варя первой пришла в себя. — Обниматься будете за столом. Лев со вчерашнего дня не ел. Азалия, идем, поможешь: в леднике холодная телятина.

После обеда за ними пришла пролетка. Азалия собрала свои вещи в четверть часа, половину забыв, и Варя догнала их уже на крыльце.

— Твои очки. Ты забыла

— Ой. — Азалия надела очки на голову. — Спасибо. Вам обоим спасибо, за все. Мы придем. Мы обязательно придем вместе, вот только Лева поправится.

У квартиры Льва, как я знал от следователя, уже должен был стоять пост.

— Вот и хорошо, — сказала Варя, глядя вслед пролетке.

Мне очень хотелось, чтобы она оказалась права.

Жаров пришел вечером, уже когда я переворачивал табличку на «закрыто». Мы поднялись в кабинет.

— Про побег мне доложили еще утром, — сказал он, усаживаясь. — Где сейчас голубки?

— Уехали к нему.

— Понятно. — Жаров вытянул ноги. — Теперь слушай, что я нарыл. Лев Валентинович Сурин, двадцать семь лет. По бумагам чист: галерея им довольна, жалованье скромное, живет по средствам, не пьет, не играет. — Он выдержал паузу. — Зато играла его покойная матушка.

— Неожиданный поворот. Карты?

— Карты. Умерла, когда ему было шестнадцать. Несовершеннолетний, по закону от материнских долгов он был свободен. Официально.

— А неофициально долги наследуются вместе с фамилией, — вздохнул я.

— Вот именно. Только с тех пор одиннадцать лет прошло. Сказать, что ему вдруг сегодня понадобились деньги из-за тех долгов, я не рискну: старая история, быльем поросла. По логике копать тут нечего.

— Но ты будешь копать дальше.

— Буду, — кивнул Жаров. — Бумаги у него чистые, но, видимо, как и тебе, это дело меня не отпускает. И знаешь, что мне кажется странным? — Жаров подался вперед. — Если пытки при Азалии были представлением, зачем вообще покупать стрекала? Двенадцать тысяч, Петр. По четыре за штуку. Да даже если купили, допустим. Для представления хватило бы одного, а напугать можно и каленым прутом, он дешевле. И зачем битый час пытать Бакланова о настройках? Я к нему сегодня заехал еще раз. Титов расспрашивал не только про