Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Что он говорил дальше, я особо не слушал, кивая в нужных местах. За его спиной Жаров присел у стеллажа. Сумка раскрылась без звука.

Лев рассказывал про лак. Я кивал. Где-то наверху, в пустых залах, гулко хлопнула дверь, и он на секунду поднял голову, прислушался, а потом снова обмакнул палочку.

Минуты не прошло.

— Лев Валентинович, — елейно пропел Жаров. — А это у вас что такое?

Лев обернулся. И застыл.

Жаров держал на весу связку: три стрекала, соединенные проводами в общий жгут, на конце жгута деревянная рукоять с кнопкой. К жалу каждого стрекала была аккуратно прикручена малая струбцина.

— Это… — Голос Льва сел, он кашлянул и начал заново, уже ровнее: — Это реставрационное оборудование. Для точечного прогрева. Лак местами приходится…

— Точечного, — согласился Жаров. — Это точно.

Я подошел и забрал у него связку. Проверил. Стрекала были выставлены заранее: доли подобраны, я четко чувствовал их перстнем. Оставалось лишь установить и активировать.

Подойдя к ближнему кейсу, тому самому, у которого четыре дня назад приостанавливался Ланской, трогая латунный номер, я нашел узлы, все три, у ребер граней. Струбцины встали на грани. Я отступил на шаг и нажал кнопку.

Три жала ударили разом. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и поднялась.

— Не надо… — сказал Лев за моей спиной, тихо и совершенно бессмысленно.

Внутри, в войлочных ячейках, торцы подрамников уже не стояли ровным строем. Три рамы были пусты: холстов уже не было. Еще два полотна, снятые с подрамников, лежали поверх ячеек, свернутые в трубки и перевязанные тесьмой. Похоже, он спрятал их обратно, когда мы постучали.

В хранилище стало очень тихо. Жаров молчал, давая тишине поработать. Лев смотрел в открытый кейс, и лицо его менялось: вежливое удивление сходило на глазах, а под ним проступало что-то жесткое и злое.

Отпираться было нечем, и он это понял раньше, чем мы сказали хоть слово.

— Зачем, Лев? — спросил я. Просто спросил, без жетонов и протоколов.

Он вытер руки о фартук, медленно, палец за пальцем.

— Одиннадцать лет, — сказал он. — Одиннадцать лет я вкалывал без продыху. Три работы, а бывало и четыре: днем здесь, вечером конторские книги, ночью разгрузка на товарной. Маменька изволила играть, царствие ей небесное. По закону я ничего не был должен. Но попробуйте не заплатить тем людям, которым она проиграла. Я платил. В прошлом году отнес последнее. Шел домой и думал: все. Отмучился. Теперь заживу. Займусь тем, что люблю действительно: вот, — он кивнул на голландца под лампой, — искусством. Мне много не надо было, честное слово.

— И что же изменилось? — сказал я.

— Знаете, на самом деле вы поспособствовали, — он усмехнулся, криво, из-за скулы. — Вы и ваш друг Николай. Не напрямую, разумеется. Но вы пригласили меня на те горячие источники. Я сначала подумал: впервые потрачу свои деньги на себя и свою девушку — красота! Но, когда я туда приехал, меня будто переклинило. Я увидел всех тех богатеев, что там отдыхают… Как они живут, что они могут себе позволить: между делом, не глядя, не считая. Апартаменты, лодки, платья своим женщинам. Иные из них ни дня в жизни не работали, Петр Алексеевич. Ни единого дня. А я? Что нажил? Да, работа неплохая, но если оставить ее одну, этого даже близко не хватит на хотя бы комфортную жизнь. И меня взяла такая зависть, что дышать стало нечем. Мне тоже захотелось. Захотелось попробовать, каково это: жить и не считать. Я заслужил этого куда больше, чем… эти! Я почти половину жизни тружусь так, что им и не снилось!

— Как ты вышел на Титова? — Жарова мотивы не особо интересовали, ему важнее были детали самого преступления.

— Я его знал давно. Через тех, кому носил материнские деньги: он у них крутился. — Лев пожал здоровым плечом. — Я принес весь этот план, фактически, на блюдечке. Он лишь нашел спецов, которые сумели настроить стрекала, и других, что помогли мне в столице достать схемы кейсов.

— А Азалия? — спросил я. — Ее тебе не жалко было?

Вот тут его повело. Он отвел глаза, и голос стал глуше.

— Мы бы уехали. Вместе, за границу, когда я закончил бы. Я бы ей все дал: и музеи ее любимые, и архивы, хоть Рим, хоть Вену. Она бы никогда не узнала, откуда деньги, ни в чем бы нуждалась.

— Не думаю, что ее бы такое устроило, — вздохнул я.

— И теперь ты уедешь только за решетку, — сказал Жаров. — На чуть меньший срок, если расскажешь, где Титов и те двое.

Лев не ответил. Он снял фартук, сложил его вдвое и положил на стол, рядом с голландцем, ровно по краю. Руки у него больше не дрожали.

— Идемте, — сказал он.

Жаров вызвал стражника, велел запереть хранилище до утренней описи и никого не впускать.

В участке Лев не запирался. Он давал показания три часа кряду и выложил всю схему от начала до конца, с именами и адресами, от первой встречи с Титовым до последней вчерашней вынесенной картины.

Адрес Титова он назвал в числе первого, и туда ушла группа еще до полуночи. Жаров сам просмотрел каждый лист протокола и сам выправил бумаги в МОЛОТ: теперь дело о галерее не легло бы в ящик при всем желании стражи.

На крыльце участка я сказал:

— Теперь к Азалии.

— Ночь на дворе, Петр.

— Она не спит. Она ждет его и будет ждать до утра, волнуется. И узнать о том, что произошло на самом деле, она должна от нас, а не от дежурного с бумажкой.

— Так поезжай, кто мешает. Я-то там зачем?

— Затем, что одному мне не хочется ей это говорить, — честно признался я. — И еще затем, что, хотя все махнули на это дело рукой, ты, как и я, копал дальше, потому что иначе не умеешь. Пусть она увидит человека, который довел дело до правды. Ей сейчас очень нужно понять, что в мире есть действительно хорошие люди.

Жаров посмотрел на меня долго, вздохнул и пошел к пролетке.

Дверь Азалия открыла на второй стук: ждала. Ждала, конечно, Льва, и, увидев нас двоих, разом побледнела.

— Петр Алексеевич… Что с Левой? Опять?..

— Все немного сложнее, —