Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

малые доли. Про высокие настройки, с которых человек просто отъедет на секунду, тоже. Зачем это человеку, который ставит спектакль с бережным обращением с артистами?

— Может, для убедительности? — сказал я и сам не особо поверил. — Чтобы Азалия увидела жало в деле.

— Азалия, прости меня ее наука, в артефактах не смыслит. Ей что каленый прут, что жало: страшно одинаково. Нет, Петр. Тут что-то другое.

Я нахмурился. Странность действительно была настоящая, выпирающая. Я повертел ее так и этак, и она вдруг встала другой стороной.

— А если мы смотрим не с того конца? — сказал я. — Мы решили: стрекала купили для пыток, настоящих или фальшивых. А если стрекала купили для другого? В спектакле их пустили в ход заодно: реквизит уже под рукой, отчего не пустить.

— Для чего другого?

— Не знаю. Но узнавать это надо, я думаю, там, где служит Лев.

Жаров вынул часы, прикинул.

— Галерея закрывается в восемь. Успеваем, если сейчас и без ужина.

Мы собрались в две минуты. Для меня это дело уже стало глубоко личным: если Лев подлец и обманщик, я выведу его на чистую воду, чего бы это ни стоило. Ради Азалии.

Городская галерея помещалась на Соборной, в двухэтажном здании с колоннами. Швейцар уже гремел засовом, но Жаров показал жетон в щель.

— МОЛОТ. К директору.

— Так закрываемся, господа.

— Уже открываетесь.

Этого оказалось вполне достаточно. Нас провели через гаснущую анфиладу залов наверх, в директорский кабинет.

Директор, Иван Андреевич Ланской, седой и сухонький, встретил нас стоя, в бархатной домашней тужурке поверх сорочки.

— Господа, если вы по делу о похищении нашего сотрудника, то заверяю: выводы сделаны. Охрана удвоена, все пароли заменены, сигнальные контуры перенастроены, у загашника стоят люди из стражи. Мышь не проскочит.

— Мы не за этим, Иван Андреевич, — сказал я. — Расскажите, как у вас хранятся картины. Не в залах. В хранилище, там, где работает Лев.

— О, тут вы можете быть совершенно спокойны. — Ланской приосанился. — Кейсы столичного производства. Сталь, непробиваемая и негорючая, а замок настроен на личный отпечаток маны. Мой и моего заместителя. Больше ничей во всем свете.

— А сотрудники? — спросил Жаров. — Реставраторы ваши как работают, если замок никого не пускает?

— По описи, господин детектив. Утром я лично выдаю полотна в работу, вечером лично принимаю обратно и запираю.

— Можно взглянуть?

Жарову можно было все.

Хранилище занимало полуподвал: стальная дверь, пост у двери, за дверью длинный сводчатый зал. Вдоль стен рядами шли стальные короба, крашенные серым, каждый метра два в длину и в пол роста человека; на торцах блестели латунные номера.

— Внутри десять ячеек, — рассказывал Ланской, ведя нас вдоль ряда. — Каждое полотно в своей, не касаясь соседних. Влезает все до среднего размера.

У одного короба он приостановился и тронул латунный номер.

— В этом, к слову, Ракитин. Вроде бы Льва похитили из-за него. «Тихая вода», жемчужина собрания.

— А крупные картины?

— Крупные в кейс, конечно, не помещаются, — чуть смущенно развел руками Ланской. — Но крупные, господин детектив, и не крадут: их не вынести незаметно. Для них чехлы с контуром попроще.

— Откройте один кейс, — попросил я. — Любой.

Ланской приложил ладонь к латунной пластине на торце. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и чуть приподнялась. Ланской поднял ее до конца. Внутри, в войлочных ячейках, показались торцы подрамников.

Я надел перстень и повел ладонью вдоль граней.

Работа была хороша. Плетение контуров плотное, узор замка вился без единого обрыва. Взломать такое в лоб не вышло бы даже у меня с Лунной Чернильницей.

Но у всякого плетения были узлы, где нити сходились пучком. Здесь их было три, по одному на трех разных гранях, у ребер. Мастер убрал их поглубже, но кто знал, где искать, тот находил.

Я прикинул в уме. Выходило, что три одновременных импульса маны в эти три точки, ровно рассчитанной доли, просто выбьют защитную систему и откроют крышку. А сигнального контура внутри я не нашел вовсе: строители считали замок невскрываемым, а такому тревога ни к чему.

Поблагодарив Ланского, я отошел с Жаровым к дальнему коробу и вполголоса пересказал.

— Три точки, — повторил Жаров. — Три стрекала.

— Если приставить их к трем точкам одновременно и дать заряд правильной силы, то короб откроется. Вот тебе и вопросы про настройки: Титову нужна была не боль, ему нужно было понимание того, с какой силой может ударить стрекало. Понятно, что это все еще придется подстраивать, но как минимум рабочий диапазон они таким образом вполне могли бы определить.

— Да, ложится. — Жаров потер подбородок. — Только, к сожалению, все это пока лишь подозрение. А подозрение не обвинение: с ним ни ордера, ни ареста.

— Знаю, — вздохнул я.

Ланскому на прощание я сказал одно:

— Иван Андреевич, охрану не снимайте. Ни через неделю, ни через две, что бы вам ни говорили и как бы спокойно ни стало. Обещаете?

— Помилуйте, да кто же ее снимет.

— Вы, Иван Андреевич. Когда придут счета за жалованье охраны.

Он пообещал, прижав ладонь к тужурке, и мы вышли в темнеющий город.

* * *

Прошло два дня, и не случилось ничего.

Из галереи не сообщали ни о какой попытке проникновения. Пост у квартиры Льва скучал. А на третий день Жаров принес вердикт официального следствия: побег Азалии и усиление охраны спугнули грабителей, налет был сорван и злоумышленники залегли на дно. Охрану с галереи и с квартиры пока не снимали, но дело явно перевели в вялое производство.

Копать дальше остались только мы двое.

Под вечер четвертого после похищения дня мы сидели у меня в кабинете за чаем, и Жаров вертел ложечку, глядя в стакан.

— У тебя заварка другая, — сказал он вдруг.

— Цейлонская. Подарок одного клиента.

— Передай клиенту, что он подрывает мою веру в казенный чай.

[Для Марка у меня отложена еще жестянка. За то, что он хороший.]

Передавать похвалу я не стал: не сумел бы объяснить, от кого она. Мы что-то еще говорили, перекатывая мысли и идеи туда-сюда, пока Марк, наконец, не задал вопрос, который, возможно, стоило задать самым первым.

— Слушай. А зачем вообще было похищать Льва?

— В смысле? — переспросил я.

— Ну если