Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

Буйство нарастало. Сема выгнулся, ударил затылком в свернутое полотенце, борт ванны отозвался долгим гулом, и следующим рывком он свалил ванну набок. Чугун грохнул об пол, остатки отвара пошли по залу темной волной. Сема вывалился на доски, в лужу, и продолжал биться уже там, на полу, среди травяной гущи.

Я сделал шаг к нему, и Ася повисла у меня на локте.

— Не смей! Он тебя сломает и не заметит!

Она была права. Даже вдвоем мы не удержали бы и его руку. Оставалось то, что она сказала: смотреть. Это была одна из самых длинных минут в обеих моих жизнях.

Сема бился в конвульсиях на полу, в луже, среди рассыпанной травы, и тело его горело изнутри ало-зеленым, уже не сполохами, а ровным светом, будто под кожей у него зажгли лампу.

Хоня, вздыбленный, орал с верхней полки. Ася стояла рядом со мной, вцепившись в мой локоть обеими руками, и губы у нее шевелились: она просто повторяла его имя.

А потом свет начал гаснуть.

Сначала я не поверил и решил, что у меня плывет в глазах. Потом увидел ясно: полосы под кожей тускнели, распадались на пятна, пятна на искры. Рывки становились реже и мельче. Сема еще раз дернулся всем телом, выдохнул, длинно, со стоном, и затих. Грудь его поднялась. Опустилась. Поднялась снова, ровно.

[Милый… Милый, она улеглась! Мана улеглась, я вижу русла! Она течет, как у обычного человека!]

У меня подогнулись колени, и я не сразу понял, что это от облегчения.

Мы подошли к нему вдвоем, по воде. Я присел, нащупал пульс: тяжелый и редкий, но ровный. Оттянул веко: зрачок сжался от света, как положено. Перстень показывал то же, что кричала Лавка: мана лежала в руслах. Усталая, взбаламученная, но на своих местах.

— Все, — сказал я не столько кому-то, сколько просто в пространство. — Схватка кончилась. Он выиграл.

Ася опустилась в лужу рядом с ним, и приложила ухо к его груди. Слушала долго. Потом села и вытерла лицо ладонью, размазав по щеке травяную крошку.

Тащить его наверх нечего было и думать. Мы кое-как, за плечи, понемногу, оттянули его из лужи к сухому месту, я принес с лавок тюфяк и подсунул под него сколько получилось, Ася укрыла его двумя одеялами.

Потом мы прибрали, что смогли. Подняли и отставили ванну, согнали воду тряпками к порогу; травяную гущу Ася собрала в ведро. Работали молча, и обоим было понятно, что никто из нас спать не пойдет.

Остаток ночи мы просидели рядом с ним на полу, привалившись к прилавку, и Лавка каждые полчаса, не дожидаясь вопроса, повторяла нам одно и то же слово: все ровно. Под утро, когда окна начали сереть, Сема вдруг сморщился, пожевал губами. Потом открыл глаза, посмотрел в потолок. Потом на нас.

— Ась, — сказал он сипло. — А поесть есть чего?

Ася подскочила, упала ему на грудь и разревелась в голос, не сдерживаясь и не пытаясь. Сема удивленно поднял тяжелую руку и положил ей на спину.

— Ты чего… Ась. Ты чего. — Он повел глазами по залу, по ванне у стены, по мокрому полу, по мне. — А чего я на полу-то?

— Потом расскажем, — сказал я. — Все потом.

Он попробовал приподняться на локте, не смог и лег обратно, чему, кажется, сам не сильно огорчился.

[Семушка. Семушка, родной, с возвращением!]

— Хозяюшка… — Сема заулыбался, широко, всем своим осунувшимся лицом. — Здравствуй.

Я сидел рядом на полу, смотрел на них обоих, слушал, как ревет в голос Ася, и грудь мою отпускало с каждым выдохом.

Справились.

* * *

Сема честно попробовал подняться наверх по лестнице и честно сдался на третьей ступеньке. Остаток лестницы он одолел, повиснув на нас с Асей, и у двери его комнаты взмок не он один. Уложили, подоткнули одеяло.

А дальше Сема ел. Благодаря прошедшей через него магии проблем с желудком не ожидалось, как могло быть после обычной комы. Я носил подносы и уносил пустую посуду, и за четыре часа он убрал в себя кастрюлю щей с половиной каравая и сковороду жареной картошки с салом; следом ушла гречка в количестве, которое никто уже не считал, и банка варенья. В общем и целом килограмма четыре, если считать с хлебом.

Температура его спала очень быстро, по его заверениям ничего не болело. Лишь руки дрожали: слабость оставалась во всем теле, хотя питаться это ему не мешало.

— Петр Алексеевич, — виновато сказал он, когда я принес третий поднос. — А хлеба еще можно?

— Конечно, можно, — улыбнулся я.

[Пусть ест, милый, пусть ест! Я на него насмотреться не могу!]

Но долго продолжаться такое тихое и комфортное умиление не могло. В четверть третьего дверь Лавки распахнулась и в лавку ворвалась Марфа Ильинична. За ней, пригнувшись в проеме, шагнул Григорий Петрович с дорожным мешком на плече.

— Где Семен? — сказала Марфа Ильинична с порога, вместо здравствуйте, но я ее за это не осудил.

— Наверху, в своей комнате. Жив, в сознании, идет на поправку.

Она уже исчезла. Григорий Петрович опустил мешок у прилавка, посмотрел на меня секунду, кивнул и пошел следом.

Вскоре сверху ударил голос Марфы Ильиничны, сначала одно только «Сема!», потом причитание без разбора слов, потом сквозь него пробились два голоса потише, Семин и Асин. Скрипнула кровать. Что-то упало и покатилось, кажется, ложка.

Я остался внизу. Мне было там не место. Я взял тряпку и принялся протирать прилавок, который в этом не нуждался.

[Милый. Не грызи себя.]

«Он поехал со мной. Этого достаточно.»

[Он поехал с тобой, потому что хотел. Но ладно. Молчу. Третья доска слева, там пятно старое.]

Спустились они где-то через час. Марфа Ильинична первой, с сухими уже глазами, и села на стул у прилавка. Григорий Петрович встал у нее за плечом.

— Рассказывайте, Петр Алексеевич, — сказал он. — Что там было. Все как есть.

Я рассказал. Без прикрас, но и без умалчивания деталей. Марфа Ильинична ахала на каждом повороте, прижимая ладонь к груди, а на словах про яд закрыла ладонью рот и так дослушала до конца. Григорий Петрович