Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Заманивал, как оказалось. Лайонс-младший бросился в атаку…

Подрыв донного фугаса. Шлюп исполнил оверкиль.

Отец, всегда отличавшийся сумасбродством, бросился на выручку. Его корабль последовательно налетел на две ударные мины, получил крен на правый борт.

Подошедший, еле управляемый «Бердянск» сцепился с флагманом адмирала и героически выполнил роль плавучий мины-брандера. Лайонса-старшего так и не нашли.

А наши моряки сумели сбежать. В том числе и Истомин, который руководил всем этим безобразием.

После такого сногсшибательного афронта союзная эскадра развела пары и отбыла в неизвестном направлении, оставив в руинах красивые здания на береговой линии и кучу трупов своих солдат, качающихся на волнах Камыш-Бурунской бухты. Я полагал, что отправилась она в сторону Поти и Редут-кале, чтобы высадить турок для атаки на Гурию.

Кавказ не выходил у меня из головы. Что же там происходит?

Поразительно, но об этом я узнал от союзников. Через две недели после керченской эпопеи.

Провал атаки на наши азовские коммуникации взбесил Канробера и Раглана. Или на них стали слишком давить из Парижа и Лондона. Так или иначе — а быть может, они просто накопили достаточно снарядов? — началась десятидневная бомбардировка Севастополя.

Били не по Сапун-горе, как мы ожидали. По городу! Последовательно превращая в дымящиеся развалины квартал за кварталом.

500 орудий! 150 тысяч снарядов!

По тому городу, где носились чайки над волной и плыли вдоль улицы бескозырки над загорелыми безусыми лицами с шальными глазами. Где суровые капитаны, тщетно пряча набежавшую слезу, провожали в первый класс дочек в накрахмаленных фартуках и бантиках. Где я видел, как на рейде плескались флаги броненосной эскадры, наполняя мое сердце гордостью.

Они били по городу моего будущего, не зная, что каждый разбитый в пыль блок из ракушечника прорастет башенной батареей в Бельбеке или Херсонесе, прорывом «Ташкента» в погибающий порт — 250-ми днями другой обороны другого поколения.

Это было похоже на наваждение. На пытку. На морок. Я видел то, что не видели остальные, и мое сердце сжималось от каждого попадания. Но я твердо знал, что все не напрасно.

Больше всего досталось Южной стороне с ее милыми офицерскими домиками и лавками торговцев. Общественный сад за 4-м бастионом превратился в мертвый пейзаж из сказок братьев Гримм. Сколько погибло гражданских, мне сообщить не смогли.

По направлению обстрелов стало понятно, где ждать решительного штурма. Снова злосчастный 4-й бастион! И в целом вторая дистанция оборонительной линии вице-адмирала Новосильского.

После того, как завершался обстрел, сразу начиналось восстановление разбитых элементов укрепления. Моряки и солдаты гарнизона действовали сноровисто, каждый знал свою задачу. Выбирались из блиндажей на втором уровне на верхний, боевой, быстро меняли разбитые туры, очищали от обломков орудийные дворики. С нижнего уровня, горжи, поднимали наверх боеприпасы из выбитых в скале пороховых погребов и бомбохранилищ. Пушки оживали, и врагу становилось очевидным, что бастион жив и готов к встрече.

Штурм начался уже на второй день бомбардировки.

Ночная атака на 5-й бастион, потеря ложементов, и жестокая контратака полковника Тимирязева. Укрепление мы отстояли, но какой ценой!

На третий день Тотлебену удалось предотвратить взрыв минной галереи у 4-го бастиона.

После встречного подрыва фугаса образовался провал длиной саженей в тридцать, и эту недотраншею использовала Гвардейская временная бригада французов, прибывшая под Севастополь еще в январе. Гренадеры в черных меховых колпаках (не таких высоких, как в Первой империи), егеря, зуавы и рота инженеров в касках, опередивших время лет на сто (ну вылитые мотоциклетные шлемы!).

Гвардейцы Наполеона III атаковали яростно, но не смогли вскарабкаться на высокие земляные валы — их забросали ручными брандскугелями и гранатами, давно зарекомендовавшими себя как суперсредство в обороне.

У южного фаса бастиона бой не утихал до темна. Из воронок наши амбразуры осыпали пулями укрывшиеся стрелки. Дошло до штыков. Французы бежали.

На девятый день напряжение начало снижаться, но орудийная пальба продолжалась. Лишь к вечеру поутихло. Союзники запросили перемирия, чтобы подобрать трупы и раненых. Их навалило изрядно, все подходы ко второй дистанции устилали тела в красных и темно-синих панталонах. Особенно досталось гвардейцам — наша артиллерия постаралась, собрав высокий урожай смерти. Батальоны зуавов оказались буквально разорваны картечным огнем при отходе.

На встречу с французским полковником под белым флагом отправился лично командир 4-го бастиона капитан-лейтенант Реймерс.

Обменявшись положенными поклонами, быстро договорились о порядке выноса тел.

— Разрешите вас поздравить с успехом в Карсе, — галантно поклонился француз.

Реймерс не подал вида, но позже признался Нахимову, что сердце у него подпрыгнуло так, будто бабахнула крюйт-камера на его драгоценной «Месемврии», на которой довелось послужить перед тем, как перешел на сушу.

Новость достигла моих ушей через несколько часов и взорвала мне мозг.

Что значит «успех»? Карс наш или нет?

Особо изводить себя мыслями не было времени, ибо Лабынцев посчитал, что лучше времени для атаки Балаклавы не придумать. Перемирие не касалось внешней армии, так что мы ничего не нарушали.

Я с ним был полностью согласен. Это как в хоккее: не забиваешь ты, забивают тебе. Союзники пребывали в полном замешательстве — штурм провалился, и они не знали, что делать дальше.

Еще не успело закатиться солнце после жаркого майского дня, как 12-я дивизия, получившая подкрепления, и 5-я, бывшая Лабынцевская, недавно прибывшая под Севастополь, набросились на Семякины и Гасфортовы высоты, как коршун на полевку.

Англичане особого сопротивления не оказали, и единственная трудность, с которой столкнулись — это два французских батальона гвардейских вольтижеров. Эти стояли, как скала, злобно огрызаясь шквальным огнем, и не желали отдавать «казакам» свои землянки. Отступили, лишь когда увидели, как их с двух сторон обтекает наша пехота, преследующая деморализованных «ростбифов».

В образовавшуюся брешь Лабынцев ввел конницу, успевшую вернуться из-под Керчи, и колонны резерва. Доблестные гусары из полка гросс-герцога Саксен-Веймарского были первыми, кто пересек Балаклавскую долину и добрался до заброшенной насыпи так и не построенной железной дороги.

Здесь, около деревни Кадыкой, на них свалился нежданчик — скорее подвернулся под копыта.

— Ваше величество! Ваше превосходительство! — радостно скалясь, чуть не кричал прискакавший в место временного штаба ротмистр, лихо спрыгивая с седла. — Мы сардинцев пощипали!

— Ничего не напутал? — ощерился Лабынцев, хватаясь короткими пальцами за ворот простецкой ситцевой рубахи, выбившийся из-под воротника мундира. Догадка озарила его навсегда прокопченное кавказским солнцем лицо с белыми лучиками морщин.

— Никак нет! Кто еще орет «баста!», когда ему саблей макушку щекочут?

— Все ж таки решился Кавур! — подсказал я, имея в виду главного политика Сардинского королевства. — Прибыли пьемонтские войска.

— Ну вот! —