Митяй - Дмитрий Лифановский

— Мужик какой-то нашу Тачку пужает, — прошептал он, сделав круглые глаза.

— Дай гляну, — я нехотя поднялся, — «пужает»!

— Ну а чо? — лучшего ответа Гусь не придумал.

Я вышел в коридор. Таисия Васильевна и тётя Зина стояли, прижавшись к покрашенной в мрачный тёмно-зелёный цвет стене, а над ними нависал суровый моложавый мужик с властным жёстким лицом. В конце коридора замер Чапай, с житейской мудростью затихарившись от строгих начальственных взглядов.

— А вы куда смотрели, Эмиль Абрамович, Нина Васильевна⁈ — он обернулся к бледным, как снег, режиссёру и маленькой женщине с испуганными глазами, мнущей в руках папку с бумагами.

— Но Иван Маркович…

— Что Иван Маркович⁈ Я сорок лет Иван Маркович! Вы понимаете, что это ЧП⁈ В Октябрьском концерте участвует не прошедший проверку и не утверждённый в крайлите номер — целая театральная постановка!

— Но Константин Георгиевич…

— Иван, ты что тут разошёлся? — в коридоре появился улыбающийся в тридцать два зуба товарищ Георгиев. Судя по румянцу, поблёскивающим глазам и лёгкому перегару, крайком уже вовсю отмечает сорок вторую годовщину Великой Октябрьской Социалистической.

— Да вот, Александр Васильевич, — мужик сразу сбавил обороты, — без ведома крайисполкома, без визы крайлита номер прошёл в программу, а это ЧП — сами понимаете.

— Ты про пионеров, что ли? — усмехнулся Георгиев, подмигнув нам. — Так это распоряжение Константина Георгиевича. Иди на него покричи.

— Но…

— Что «но», Ваня? — уже без улыбки посмотрел на мужика Александр Васильевич. — Нужны тебе бумажки, сделай их задним числом.

— Как⁈ Как, товарищ Георгиев⁈ — лицо сурового Ивана Марковича нервно дёрнулось. — Ладно, спектакль как самодеятельность пройдёт. Но тут же ещё и песни. Их же петь будут, вы же сами видели!

— Значит, хорошие песни, раз петь будут? — хитро прищурился Георгиев.

— Какая разница! Должен быть порядок! А тут непонятные песни, неизвестно, кто автор! Поймите, с меня же голову снимут!

— Как это неизвестно⁈ — сделал удивлённое лицо Второй секретарь крайкома. — Очень даже известно! Вон он стоит, к стеночке прижался. Ну-ка, герой, айда сюда, — товарищ Георгиев махнул мне рукой. Пришлось предстать, так сказать, перед лицом ответственного товарища. — Вот, знакомься, Иван. Дима Жуков, — он взлохматил мне пятернёй волосы. — Пионер, герой, отмечен ценным подарком от Министерства внутренних дел, между прочим. Вот у тебя, Ваня, сколько наград?

Да что ж это такое! Что вам моя шевелюра-то покоя не даёт! То Зинаида её трепала, теперь ещё и Александр Васильевич к ней присоединился! Нет, точно наголо побреюсь, как товарищ Котовский! Ну и что, что холодно! Зато практично, гигиенично и никто по башке своей пятернёй не елозит!

— Это не имеет никакого значения, товарищ Георгиев, — Иван Маркович насупился и почти умоляюще добавил: — Даже если песни хорошие и автор замечательный, формально они должны были пройти крайлит заранее. Да и регистрация в ВУОАП нужна.

— Ваня, — Георгиев положил руку ему на плечо, — Константин Георгиевич лично распорядился. Сделаешь бумажки задним числом — и всё. Худсовет, крайлит, что там ещё — ВУОАП этот твой — оформите всё как надо. А то, что номер уже прошёл и всем понравился, — это только в плюс. Понял?

— Понял, — покорился судьбе и партийному аппарату в лице Второго секретаря Иван Маркович. — Только с ВУОАП не смогу, — и быстро пояснил, заметив, как нахмурил брови Георгиев: — Это в Москву надо бумаги отправлять. В Управление по охране авторских прав. Только сразу скажу — откажут там. Мальчик не состоит ни в Союзе писателей, ни в Союзе композиторов. Скажут — самодеятельность. А то и вовсе…

Что скрывается за этим «вовсе», поняли все присутствующие, кроме, пожалуй, учителей. Но им простительно, они с этой клоакой под красивым названием «культурная жизнь страны» сталкиваются, только слушая передачи в радиоприёмнике. А вот я помню по прошлой жизни Серёги Пахоменко. Ну а Иван Маркович с Александром Васильевичем и притаившиеся тут же режиссёр и серая мышка с папкой в руках по долгу службы должны иметь такое понимание. И то, что хорошие вещи могут прямо в ВУОАП сменить авторство, ни для кого не секрет. Правда, не мне ворчать об этом. Я тут сам в роли Альхена из «Двенадцати стульев».

— Ладно, я сам этим займусь, — задумчиво кивнул Георгиев.

— Да не надо, Александр Васильевич, — скромно попытался возразить я.

— Надо, Дима, — улыбнулся секретарь крайкома и снова запустил пятерню мне в волосы.

Ну, надо так надо. Что я, дурак, что ли, от халявных денег отказываться, если они, конечно, будут. Одной регистрации мало, надо ещё, чтобы эти песни исполнялись. А вот тут загвоздка. Кто будет петь произведения никому не известного сельского школьника?

Послышался скрежещущий металлический лязг, и автобус резко заглох. Дядя Миша выдал заковыристую словесную конструкцию. Автобус клюнул носом, выдернув меня из дремотных воспоминаний. Я больно шваркнулся лбом об поручень переднего сиденья и зашипел, едва сдержавшись, чтобы не повториться за шофёром.

— Товарищ водитель, вы детей везёте, за лексиконом следите! — послышался строгий голос Таисии Васильевны.

— Извините, — буркнул дядя Миша.

— Что случилось, Мишаня? — подал голос Василий Иваныч. Концерты остались позади, и он уже разговелся, непонятно где раздобыв в праздничном краевом центре бутылку беленькой, к которой втихушку и прикладывался, наивно полагая, что никто этого не замечает.

— Да х… хуже некуда. Коробку заклинило, похоже, — дядя Миша в сердцах хлопнул ладонью по огромному, обшитому дерматином кожуху двигателя, который выпирал прямо в салон, справа от водителя. — Слыхал, как хрустнуло? А я говорил… — что именно говорил дядя Миша, так и осталось для всех секретом, но, думаю, ничего хорошего.

Он со вздохом поднялся, натянул потёртую телогрейку, сунул в зубы папиросу, прикурил. Прихватил из-под сиденья фонарик, монтировку и грязную брезентовую сумку, распахнув дверь, шагнул в морозную алтайскую ночь. Минут двадцать мы сидели в напряжённой тишине. Снаружи подвывал ветер, а снизу, из-под днища автобуса, доносились глухие удары железа о железо и едва слышный сдавленный, но очень выразительный мат. Морозный воздух начал медленно, но верно пробираться в салон.

Наконец дверь со скрипом отворилась. Дядя Миша ввалился обратно — продрогший, с припорошенной снегом спиной и перемазанный в мазуте. Тяжело дыша,