Митяй - Дмитрий Лифановский

всё познаётся в сравнении. После холодного барака, где пять человек на три квадратных метра и все удобства — ямка на улице в земле, огороженная забором — трёшка в пятиэтажке сравнима с элиткой на Патриках. В общем, как бы смешно и банально это ни звучало — не всё, блин, здесь однозначно.

Эка, меня понесло. Это старшина Пахоменко в глубине души проснулся и брюзжит. А всё потому, что нельзя ему читать советские газеты. Ни до обеда, ни после, ни во время. Вообще, никогда! Сразу заводиться начинает с вечным своим: «Чугун плавится, зерно убирается, а страну просрали, шестидесятники, мать вашу!». Можно подумать, это я её просрал или Федька Вяткин, а может, Лёха Волохов? Так что заткнись, товарищ старшина. А хочешь что-то изменить, учи вон историю средних веков под редакцией товарища Косминского и «Слово о полку Игореве» с точки зрения классовой теории.

Потому как, сидя в Зимихе, нихрена ты не изменишь. Даже если Мишу Меченого с Борькой-синим шлёпнешь в патоку. Найти бы их ещё. Но сначала опять же таки школу закончить надо. Пока меня в одиночку даже в райцентр не отпускают. Тоже выверты советской педагогики. В райцентр — нельзя, а на охоту с дед Толиной «берданкой» — завсегда пожалуйста.

Кстати, сходить что ли завтра после школы на охоту? Вятка говорил, что видал с батей у Комариного зайцев.

— Ты куда, Мить? — тётка подняла голову от вечных тетрадок.

— До Макаровых сгоняю, — буркнул я, — ружьё у деда возьму. На охоту завтра пойду.

— Холодно, — она зябко повела плечами, взглянув на расписанное узорами оконное стекло. — Да и как же уроки?

— После школы. У Потапыча отпрошусь с трудов. А что холодно — ничего, — усмехнулся я. — Зато не промокну.

Проверено — по степи лучше в мороз ходить. Снег тогда промерзает и становится твёрдым и ровным, как асфальт. А вот в оттепель по рыхлой каше не находишься. Устанешь как собака и промокнешь. Так и заболеть недолго. А болеть я не люблю.

— Нельзя с уроков без причины отпрашиваться, — строжится тётка.

— Теть Зин, нормально всё. Сделаю я для школы свою швабру. Мне вот интересно, вы куда их деваете после нас в таком количестве?

— В каком таком? — улыбнулась Зинаида. — Там нормальных от силы две-три. Остальные через неделю разваливаются.

— Так делаем-то из чего, — пожал я плечами, — сучок на сучке, — и это не было оправданием, это было констатацией факта. Да и не нужны были, по большому счёту, никому ни наши швабры, ни наши совки, ни снегоуборочные лопаты. Труды были, чтобы научить нас держать в руках инструмент, при этом не покалечиться самому и не покалечить окружающих. Полезный навык, кстати. Серёге Пахоменко в прошлой жизни сильно пригодился.

Так я тётке и пояснил:

— Криворукие вон пусть учатся. А нас с Вяткой Потапыч бы и сам отпустил, да Тачка ругаться будет.

— Не Тачка, а Таисия Васильевна! И не Потапыч, а Виктор Потапович! Разбаловала я тебя!

— Это правильно, — на совершенно серьёзных щах кивнул я, — меня надо баловать. Я хороший и, вообще, лапочка!

— Договоришься у меня, лампочка! Накажу! Дома будешь сидеть до самого Нового года!

— И останешься без зайчатины, — пожал я плечами. — Так что? Мне раздеваться?

— Иди уже, охотник! — улыбнулась Зиночка. Не может она на меня сердиться. А я этим пользуюсь. Но в меру. Грань знаю и через неё не переступаю, потому как родственницу люблю и уважаю. Она у меня чудесная!

* * *

В школе всё шло своим чередом. Разве что Зинаида смотрит без обычной укоризны. Ну а как иначе? Учусь же! Потому как и тётку расстраивать не хочу, и самому надо. Мне ещё в институт после армии поступать.

С армией, конечно, мои загоны, но, как ни крути, мужчина должен отслужить. Чтобы, когда наступят трудные для Родины времена, а они наступят — уверен, вне зависимости от того, удастся мне изменить ход истории или нет, — знать, с какой стороны за оружие браться.

Так что грызу гранит науки, ломая зубы глупости и лени. Во как завернул! Митя может! Передо мной потеет и тихонечко матерится себе под нос Вятка. Федя у нас в этом деле виртуоз. Все сорок пять минут может бухтеть различной сложности конструкциями и ни разу не повториться. Мастерюга! Уважаю!

А вот алгебра ему не даётся, впрочем как и геометрия. И если уж по чесноку, и остальные предметы, кроме трудов и физкультуры. Ещё, пожалуй, литературы. Но там другая причина. Та, что сидит на первой парте и задумчиво, как в песне, поскрипывает пёрышком. Ну, вы поняли — Наташка Егорова. Красивая — зараза! И умная.

Актрисой хочет стать. Станет, если не передумает. Она упёртая. Так что, друг мой Федя, не светит тебе ничего здесь. Не для тебя ягодка растёт.

— Жуков, опять в облаках витаешь⁈ Решай давай. Не успеешь до звонка, пару получишь.

— Да я решил уже, Салтанат Абдуловна. Сейчас проверю только.

— Не торопись только. Внимательней.

Взгляд математички потеплел. И да, она у нас казашка. У нас в посёлке, вообще, кого только нет. Казахи, узбеки, украинцы, корейцы, алтайцы… Даже китаец один есть — Миша Иванов. Ага, вот прямо так — китаец и Миша, да ещё и Иванов! Так-то он Ван Мин какой-то там, или ещё как, я сильно не запоминал, но в паспорте на русский манер записан. И жена у него русская. Вернее, белоруска откуда-то из Гродно. Короче, полный интернационал.

— Вяткин! Хватит губами шлёпать. Твои наговоры не помогут решить задачи.

Федя втянул голову в плечи и промолчал. Но материться перестал. Ненадолго — проверено. Сейчас забудется и опять начнёт бубнить.

— Копылов, а ты решил в школе до самой старости остаться? Смотри, отчислят. В спецшколу пойдёшь. Тебя, Шелухин, это тоже касается.

— Напугала, — громко хмыкнул Копыто, но сделал вид, что пишет. Наш местный юный бандюган что-то попритих в последнее время. Слышал, у него кто-то из родственников, то ли брат, то ли отец — не вникал, из зоны вернулся. Может, решили младшенького на путь истинный наставить. Хотя вряд ли. Не тот контингент. Тут скорее наоборот.

Школьную тишину разорвал звонок, и класс тут же наполнился шумом и гамом.

— Вятка, — я ткнул в спину Фёдора, — решил?

— Да… —