Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

девочки — русская, из интеллигентной семьи. Говорили, что Салимов её любил по-настоящему, это была не показная жена. Но расписаться не мог — уже был женат официально, на узбечке. Айгуля — незаконнорождённая… ходили слухи что у Салимова любовниц было много.

— Но… получается, что у Айгули не отец а отчим?

— Когда Салимов еще при должности был — ему не с руки было дочку признавать, скандалы закатывать. — продолжила Каримова. — говорят отправил обоих в аул. Там их приютили. Мать девочки вышла замуж за местного. Хороший человек, говорят. Взял чужого ребёнка как своего. Их там прикрывал… — она запнулась, — один человек. Влиятельный. Ахмаджан Одилов. Его «хозяином долины» называют. Он сказал — никого не трогать. И не трогали. Но это еще лет десять назад было… а арестовали Салимова два года назад.

— Почему они решили, что Айгуля что-то знает? — Наташа Маркова обхватила себя руками, как будто замёрзла, хотя воздух был тёплым.

— Наверное, думают, что батя ей сказал, где ещё тайники, — Каримова пожала плечами. — Кто ж его знает. Салимов умный был. Хитрый. Десять бидонов нашли, а там… сколько всего добра не найдено? Если бидоны полные золота были…

— Или мать знает, а дочь — способ на мать надавить, — мрачно добавил Николай. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Виктор повернулся к Маше:

— Где Айгуля?

— В корпусе. Переодевается.

— Хорошо. Пойду за ней и… Дверь главного корпуса распахнулась. На пороге стояла Айгуля. Лицо белое. Губы сжаты до тонкой линии. Она была в спортивном костюме, волосы ещё мокрые после душа. Босиком. На ногах — резиновые сланцы. Мокрые следы, тянулись за ней по плитке.

— Я знала, что они придут, — тихо сказала она. Айгуля посмотрела на Виктора. Глаза покраснели, но слёз не было. Губы дрожали. Голос срывался, но она заставляла себя говорить:

— Я ничего не знаю. Честно. Мать ничего не говорила. Этот человек — Салимов — он мне не отец. Мой отец работает поваром в «Плакучей иве» вы же знаете. Он меня растил. Он меня в школу водил. Он мне форму спортивную и кроссовки покупал, когда денег не было. Он — мой отец. — Голос её окреп, стал жёстче: — А Салимов — это чужой человек. Он нас бросил. Я его и не помню путем, мама рассказывала. Одилов нас к себе увез, дядя Ахмаджан. Он сказал — уезжайте, здесь вам нечего делать. И мы уехали. Мама вышла замуж. Я еще маленькой была.

Руки её сжались в кулаки: — Я не хочу ничего от Салимова. Ни денег, ни золота. Ничего. Я отреклась от него. Я взяла фамилию отчима. Я — Салчакова. Не Салимова.

Виктор подошёл, положил руку на плечо. Крепко сжал. Айгуля вздрогнула, но не отстранилась.

— Для меня ты все та же Айгуля. — сказал он: — даже если выяснится, что на самом деле твой отец японский микадо или там Рошильды с Рокфеллерами у тебя в родне.

— С-спасибо. — Айгуля прижалась к нему, обняла руками: — я… я знала, что вы поддержите. Вы же моя команда.

— Ну не скажи. — говорит Алена Маслова: — если ее отец японский микадо, то я Хоккайдо хочу! Айгуля, подари Хоккайдо! Ай! Машка!

— Завались, Вазелинчик. — говорит Маша Волокитина, потирая руку: — какой у тебя лоб каменный…

— Машка права. — подает голос Лиля Бергштейн: — если Айгуля — дочка микадо, то нужно у нее просить, чтобы спорные острова уступила и подписала мирный договор. А то СССР и Япония до сих пор в состоянии войны. Нельзя только о себе думать, Алена! Нужно сперва о мире во всем мире, а уже потом — Хоккайдо! Хотя лучше Окинаву, он южнее…

Глава 16

Айгуля лежала на спине, глядя в потолок. Над головой, в углу у окна, тянулась тонкая трещина — она заметила её ещё в первый день, когда заселялись. Трещина напоминала молнию. Или реку на карте. Сейчас, в темноте, при слабом свете луны, пробивающемся сквозь занавеску, она казалась живой, как будто ручей тек, извиваясь и периодически пропадая из виду.

Айгуля моргнула. Трещина, конечно, не двигалась. показалось. В голове крутились мысли — бестолково, по кругу, возвращаясь к одному и тому же.

«Салом. Извините, что беспокоим.»

Голос Рашида. Низкий, вкрадчивый, с мягким акцентом. Золотая коронка блеснула, когда он улыбнулся. Запах дорогого одеколона. Руки с перстнем. Взгляд, который скользил по девушкам — оценивающий, собственнический.

«Нам нужна Айгуля. Салчакова. Раньше была Салимовой.»

Айгуля зажмурилась, но это не помогло. Картинка всплывала снова и снова, как кадры плохого фильма, который прокручивают по кругу. Коренастый с бровями. Рустам. Его усмешка, когда он смотрел на Машу. «А ты смелая». Руки в шрамах, костяшки утолщены. Она уже видела таких… в детстве, в окружении дяди Ахмаджана.

Айгуля повернулась на бок. Простыня была влажной от пота — ночь выдалась душной, несмотря на открытое окно. Лёгкий ветерок шевелил занавеску, но прохлады не приносил. Только запахи — абрикосовых деревьев, хлорки от бассейна, ночного Ташкента.

Рядом, на соседней кровати, посапывала Алёна Маслова. Она спала, раскинувшись на всю кровать — одна рука свесилась, почти касалась пола, вторая запуталась в волосах. Простыня сбилась в комок у ног. Алёнка всегда спала как убитая, ничего её не будило. Даже храп из соседней комнаты, который иногда прорывался сквозь стену.

Айгуля посмотрела на часы на тумбочке. Стрелки светились в темноте — зелёным, тревожным светом. Половина первого ночи.

Она закрыла глаза. Попыталась дышать ровно, считать вдохи-выдохи. Раз, два, три, четыре. Так учил папа, настоящий папа, когда ей было плохо, когда снились кошмары. «Дыши, доченька. Ровно. Вдох — раз-два-три. Выдох — раз-два-три. Всё пройдёт».

Но не проходило.

Вместо темноты за веками всплывало лицо Салимова. Она почти не помнила его — обрывки, детские впечатления. Большой мужчина. Громкий голос. Дорогой запах — одеколон, сигары. Блеск золота на руках. Страшно было.