Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.

Ермак собрал круг в тот же вечер. Говорил коротко: едет в Москву, как приказано. С ним — сотник Черкас Александров и трое казаков. Остаётся старшим Мещеряк.

— А вернёшься ли, атаман? — спросил кто-то из толпы.

— Вернусь.

Но я видел его глаза. Он не был уверен.

Потом, уже в темноте, Ермак подозвал меня к своему костру.

— Останешься с Мещеряком, — сказал он. — Делай своё дело. Пушки лей, порох готовь. Может статься, скоро понадобятся.

— А если не вернёшься?

Он усмехнулся — той же невесёлой усмешкой.

— Тогда Мещеряк решит, что делать. Он атаман добрый, справится.

Ночь перед отплытием я не спал. Сидел на берегу, смотрел на чёрную воду. Думал о том, что ждёт Ермака в Москве. Строгановы — враги, это известно. Годунов — человек расчётливый, холодный. Царь Фёдор — тень своего отца, во всём слушает шурина. Что они сделают с атаманом? Наградят? Казнят? Сошлют?

Щелкалов нашёл меня там, на берегу. Сел рядом, долго молчал.

— Что будет с ним? — спросил я наконец.

— Не ведаю, — ответил дьяк. — Воля государева мне неизвестна. И воля Бориса Фёдоровича — тоже.

— Но ты же видел. Видел город. Видел, что Ермак прав.

— Видел. И государю доложу, и Борису Фёдоровичу. Что дальше будет — не в моей власти.

— Ты можешь замолвить за него слово.

Щелкалов повернулся ко мне. В темноте я не мог разглядеть его лица, но голос был усталым.

— Могу. И замолвлю, если случай выйдет. Ермак — человек полезный, это я вижу. И дело сибирское нужное — тоже вижу. — Он помолчал. — Но я не знаю, как что будет. Я не государев родич.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Однако вот что, — продолжал Щелкалов. — Город тот, что мы видели, — это важно. Это — угроза. Борис Фёдорович угрозы понимает.

На рассвете большие лодки делегации отчалили от пристани. Ермак стоял на корме первой — высокий, широкоплечий, в старом кафтане. Махнул рукой казакам на берегу. Те ответили криками.

Я смотрел, как лодки уходят вверх по течению. Смотрел, пока не скрылись за поворотом.

Мещеряк подошёл, встал рядом.

— Думаешь, вернётся?

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь.

— Надежда — дело хорошее. Но порох готовь. И пушки лей. На всякий случай.

Я кивнул. Он был прав. Надежда — дело хорошее. Но порох и пушки нужны всегда.

Глава 22

Ермак стоял во дворе Кремля, щурясь на яркое солнце, и ждал, когда его позовут.

Рядом переминались с ноги на ногу трое казаков и Черкас Александров.

— Не нравится мне это, атаман, — негромко сказал он. — Заманили нас сюда, а теперь что? В железа да в Сибирь обратно, только уже не хозяевами?

Ермак не ответил. Этот вопрос задавался постоянно, он и сам не переставая думал о том же, хотя виду не подавал. Когда думный дьяк прибывает на край света, чтобы передать приглашение явиться к царю, это точно неспроста.

Не приказ. Приглашение.

Ермак мог отказаться. Мог сослаться на неотложные дела, на угрозы, на строительство Тобольска. Но он понимал, что отказ будет означать одно — открытый разрыв с Москвой. А этого он не хотел.

Поэтому и согласился.

Всю дорогу до Москвы Ермак присматривался к Щелкалову. Дьяк оказался человеком умным, наблюдательным и немногословным. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выведать секреты, но Ермак чувствовал, что тот запоминает всё — каждое слово, каждую мелочь. Такие люди опаснее иного войска.

Теперь же Ермак стоял в кремлёвском дворе и ждал решения своей судьбы. Он понимал, что может произойти всё что угодно. Могут наградить, а могут и в кандалы отправить. Царь Фёдор Иванович, говорят, тих нравом и к государственным делам равнодушен — всем заправляет Борис Годунов. А Годунов человек практичный. Если решит, что от казаков больше хлопот, чем пользы — избавится без сожаления.

— Ермак Тимофеевич! — раздался голос от дверей. — Государь ждёт.

Атаман одёрнул кафтан, поправил саблю и пошёл к крыльцу.

— Жди здесь, — бросил он Черкасу через плечо. — Коли до вечера не выйду — возвращайтесь в Тобольск без меня.

Палата была не самой большой, но убранство поражало воображение. Стены обиты золочёной кожей, под потолком — роспись с ликами святых, у дальней стены — возвышение с двумя креслами. В одном сидел молодой человек с бледным рябоватым лицом и тихим, каким-то отсутствующим взглядом. Царь Фёдор Иванович, сын Грозного, последний из Рюриковичей на московском престоле.

Во втором кресле, чуть ниже и левее царского, расположился человек совсем иного склада. Крупный, широкоплечий, с умными внимательными глазами и аккуратно подстриженной бородой. Борис Годунов. Царский шурин, фактический правитель державы.

По сторонам от возвышения стояли бояре и думные дьяки. Ермаку показалось, что он узнал нескольких — вроде видел их на приёмах у Строгановых, когда ещё служил купцам. Лица у всех были непроницаемые, как маски.

Ермак остановился в положенном месте и поклонился — низко, но не до земли. Он всё-таки не холоп, а атаман победоносного войска.

— Здрав будь, государь, — сказал он. — Здрав будь, Борис Фёдорович.

Царь Фёдор слегка кивнул, но промолчал. Годунов же подался вперёд и оглядел Ермака с головы до ног — оценивающе, цепко.

— Здравствуй, атаман, — ответил он. — Наслышаны мы о твоих подвигах. Кучума разбил, Сибирское ханство покорил, города строишь. Похвально.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

— Благодарить рано, — Годунов чуть усмехнулся. — Сначала поговорим. Скажи мне, атаман, почему ты бросил купцов Строгановых? Они тебя наняли, снарядили, а ты ушёл за Камень и более к ним не вернулся. Сам все делаешь, не глядя на других. А дело ведь у тебя не простое, государственное.

Ермак сжал зубы. Вот, значит, как. Начинают с обвинений.