Режиссер из 45г V - Сим Симович

Шифровки советского посольства в Лондоне.

Переписка посла с Сусловым.

О том, как они используют западные банки для отмывания партийного золота. О финансировании левых радикалов. О планах по дестабилизации фунта стерлингов.

И… личная характеристика на Хрущева, написанная резидентом КГБ. «Волюнтарист. Некомпетентен. Опасен для Партии».

— Это… — Шмидт закрыл папку. Его руки дрожали. — Это война.

Если это попадет в прессу…

В Москве полетят головы. Посол. Резидент. Может быть, сам Суслов.

В Вашингтоне начнется «Уотергейт» до Уотергейта.

В Лондоне падет кабинет министров.

— Именно. — Леманский откинулся в кресле. — Это ядерная бомба, Шмидт. Информационный термояд.

Я собрал всех: капиталистов, коммунистов, монархистов.

Я снял их всех. Я записал их всех.

У меня есть копии. В Цюрихе. В Нью-Йорке. В сейфе у нотариуса, который вскроет конверт, если я не позвоню ему завтра в полдень.

Шмидт молчал. Он смотрел на папку как на ядовитую змею.

Он понял.

Перед ним сидел не режиссер. И не торговец.

Перед ним сидел самый опасный человек в мире. Человек, который держал за яйца обе сверхдержавы.

— Чего вы хотите? — спросил посредник тихо. — Денег? Власти? Неприкосновенности?

— Мне плевать на власть. У меня ее больше, чем у ваших президентов.

Мне нужна Алина.

Леманский наклонился вперед.

— Условия сделки:

Первое. Завтра утром, в 10:00, из Шереметьево вылетает спецборт «Аэрофлота». Рейс Москва — Цюрих.

На борту — один пассажир. Алина Громова.

Живая. Здоровая. Без следов допросов. С чистыми документами.

Второе. Все обвинения против нее сняты. Ее имя вычеркнуто из всех баз данных. Официально — она никогда не была арестована.

Третье. Вы лично, Шмидт, встретите ее у трапа. И позвоните мне.

Только когда я услышу ее голос…

Я отдам вам ключ от ячейки в Цюрихе, где лежат негативы и пленки.

И я уничтожу копии.

Я забуду все, что знаю. Я снова стану просто эксцентричным богачом, который снимает кино.

— А если нет? — спросил Шмидт. — Если Москва откажется? Суслов упрям.

— Тогда премьера фильма «Экскалибур» будет продолжена.

Только во второй части я покажу не рыцарей.

Я покажу ваши лица.

Я опубликую это везде. На своем пиратском канале. В «New York Times» (я куплю полосу). Я разбросаю листовки с самолетов над Красной площадью.

Я устрою такой хаос, Шмидт, что Карибский кризис покажется вам детской ссорой в песочнице.

Мир рухнет.

И вы, Шмидт, рухнете вместе с ним. Потому что вы — посредник, который не смог предотвратить катастрофу.

В комнате повисла тишина.

Шмидт встал. Взял папку.

— Вы безумец, Леманский.

Вы понимаете, что после этого вы станете мишенью номер один? КГБ не прощает шантажа. ЦРУ не прощает унижения.

Вас убьют. Через год. Через пять лет. Но убьют.

— Пусть встают в очередь. — Леманский усмехнулся. — За мной уже охотится половина мира.

Но пока у меня есть эта папка — я бессмертен.

Идите, Шмидт. У вас мало времени. Будить Суслова лучше сейчас.

Посредник поклонился. Сухо, как автомат.

— В 10:00. Цюрих. Молитесь, чтобы погода была летной.

Он вышел.

Дверь закрылась беззвучно.

Леманский остался один.

Адреналин схлынул. Осталась свинцовая усталость.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он только что объявил войну всему мировому порядку ради одной женщины.

Это было эгоистично. Это было иррационально.

Это было единственно верно.

Он встал. Подошел к окну.

Лондон внизу сиял огнями. Где-то там, на Лестер-сквер, толпа все еще скандировала его имя. Они думали, что празднуют премьеру.

Они не знали, что настоящий финал еще не написан.

Он достал из кармана билет.

«British Airways». Лондон — Цюрих.

Вылет через три часа.

Он не взял багаж.

Все, что ему было нужно, он носил в голове. И в сердце.

Он налил себе еще воды.

Поднял стакан, глядя на свое отражение в темном стекле.

Лицо постарело. В волосах появилась седина. Шрам у глаза стал глубже.

Артур заплатил за корону молодостью.

Он заплатил душой.

— Я иду, Алина, — сказал он тишине. — Ланселот уже в седле.

И он сжег мосты.

Он вышел из номера, не оглядываясь.

Ключ остался на столе.

Рядом с билетом в кино, которое стало его жизнью.

«Экскалибур» был вынут из ножен. Теперь он должен был либо разрубить узел, либо отсечь голову своему хозяину.

Третьего не дано.

4 утра. Пустой терминал.

Леманский сидел в зале ожидания. Вокруг спали редкие пассажиры.

Уборщик возил шваброй по полу, размазывая мыльную пену.

В углу работал телевизор. BBC. Утренние новости.

Диктор с бесстрастным лицом читал:

«…Небывалый успех фильма Владимира Леманского… Очереди… Королева назвала это шедевром…»

Леманский смотрел на экран.

Там показывали кадры с премьеры.

Вот он, улыбающийся, машет рукой. Король.

А здесь, в зале ожидания, сидел уставший человек в помятом смокинге, который ждал самого важного звонка в своей жизни.

К нему подошел Степан.

Верный телохранитель нес два кофе в бумажных стаканчиках.

— Самолет готов, Владимир Игоревич. Пилот ждет.

— Спасибо, Степа.

— Думаете, отдадут? — Степан сел рядом. — Суслов же зверь.

— Отдадут. Звери понимают только силу. А мы показали им клыки.

Объявили посадку.

Леманский встал. Выбросил недопитый кофе в урну.

— Пошли.

В Цюрихе идет дождь. Алина любит дождь.

Он шел к гейту, и его шаги гулко отдавались в пустоте.

В кармане лежал ключ от банковской ячейки.

Ключ от мира. Или от ящика Пандоры.

Это уже не имело значения.

Главное — самолет из Москвы уже рулил на взлетную полосу. Он чувствовал это.

Связь была восстановлена.

Глава 17

Цюрих не плакал. Цюрих считал деньги.

Даже погода здесь была бухгалтерской: дождь шел строго по расписанию, туман дозировано скрывал банковские шпили, а холод проникал под одежду не с яростью, как в Шотландии, а с методичностью налогового инспектора.

Военный сектор аэропорта Клотен.

Шесть утра.

Мир был серым. Бетон взлетной полосы сливался с низким небом.

Владимир Леманский стоял у ограждения.

На нем был тот же смокинг, в котором он сбежал с лондонской премьеры. Бабочка развязана, воротник рубашки расстегнут. Поверх наброшен тяжелый плащ, мокрый насквозь.

Он не брился сутки. Тени под глазами залегли глубоко, превратив лицо в череп, обтянутый кожей.

Рядом с ним стоял Шмидт. Посредник выглядел так, словно спал в костюме: ни одной складки, галстук завязан идеальным виндзорским узлом. Он держал черный зонт, но держал его только над собой.

Чуть поодаль, у черного «Rolls-Royce Phantom» (арендованного в Цюрихе за