Режиссер из 45г V - Сим Симович

Мы не можем сыграть это аккуратно.

Он посмотрел на актеров.

Ричард Харрис (Артур) сидел на коне. Он был страшен. Гримеры нанесли ему шрамы, но его собственные глаза были страшнее любого грима. В них была пустота человека, который ведет своих детей на убой.

Кирк Дуглас (Ланселот) стоял пешим. Весь в черной грязи. Его белоснежные доспехи (символ чистоты) были специально изуродованы кузнецами, помяты, испачканы. Он опирался на двуручный меч и тяжело дышал.

Они не разговаривали. Они копили ненависть и боль.

— Камера! — заорал Уэллс. — Мотор!

— Начали!

Земля вздрогнула.

Две лавины людей двинулись навстречу друг другу.

Сначала медленно. Чавканье грязи. Лязг амуниции. Тяжелое дыхание тысячи глоток.

Потом — бег.

Крик.

Низкий, утробный вой, который рождается в животе и рвет связки.

Удар.

Когда армии столкнулись, Леманский почувствовал вибрацию подошвами ботинок.

Это было не кино.

Солдаты-резервисты, подогретые холодом и виски (который выдавали перед съемкой для храбрости), забыли, что это игра.

В ход пошли кулаки, щиты, древки копий.

Звук ударов был тошнотворно реальным. Хруст. Звон. Мат.

Дуглас врубился в строй врагов как танк.

Он не фехтовал красиво. Он рубил.

Он вложил в эти удары всю свою злость на студии, на «черные списки», на годы унижений.

Он бил щитом в лицо каскадеру так, что тот отлетел на три метра в грязь.

Он орал, и слюна летела вперемешку с дождем.

Камера Леманского ловила детали.

Сапог, вдавливающий лицо в жижу.

Рука, судорожно сжимающая сломанное копье.

Глаз лошади, расширенный от ужаса.

Это была «Герника», ожившая в грязи.

— Пиротехника! — скомандовал Леманский в гарнитуру. — Давай!

Серия взрывов.

Земля вздыбилась фонтанами черной земли и огня.

Магний вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезая пелену дождя.

Лошади обезумели. Строй рассыпался.

И тут случилось то, чего боялся Стерлинг.

Порыв ветра подхватил огненный шар от взрыва бочки с бензином и швырнул его на деревянные постройки «деревни», стоявшей на заднем плане.

Дерево, пропитанное маслом для фактуры, вспыхнуло мгновенно.

Это был не спецэффект. Это был пожар.

Пламя взметнулось на двадцать метров вверх, гудя как реактивный двигатель.

Жар ударил в спины сражающихся.

— Стоп! — заорал Уэллс с вышки. — Пожар! Остановить съемку! Пожарные, на выход!

Но никто не остановился.

Шум битвы, крики и рев огня заглушили команду.

Люди продолжали драться, думая, что так и задумано. Они были в трансе.

Огонь начал окружать площадку.

Операторская тележка, стоявшая на рельсах ближе всего к огню, накренилась. Грунт поплыл от воды и вибрации.

Тяжелая конструкция рухнула.

Оператор, молодой парень по имени Том, оказался прижат станиной к земле. Прямо на пути огненного ручья, текущего из разбитой бочки.

Он закричал.

Леманский был ближе всех.

Он не думал. Рефлексы фронтовика сработали быстрее разума.

Он бросил свою камеру на кофр (мягко, профессионально — даже в аду нельзя бить оптику) и рванул вперед.

Жар опалил лицо. Брови свернулись. Плащ задымился.

Он подбежал к тележке.

Стальная балка весила сотню килограммов.

— Держись, сынок!

Леманский уперся плечом. Рывок.

В спине что-то хрустнуло. Боль пронзила позвоночник.

Но балка подалась.

— Ползи! — заорал он. — Ползи, мать твою!

Том выполз, волоча сломанную ногу.

К ним уже бежали пожарные в асбестовых костюмах, заливая пламя пеной.

Леманский оттащил парня в безопасную зону.

Упал на колени, хватая ртом воздух. Легкие горели от дыма.

Вокруг царил хаос.

Массовка разбегалась. Лошади без всадников носились сквозь дым.

Съемка была сорвана.

Казалось бы.

Леманский поднял голову.

И увидел.

В центре площадки, в кольце настоящего огня, который еще не успели потушить, остались двое.

Харрис и Дуглас.

Они не убежали.

Они были настолько глубоко в образе, что реальная опасность стала для них лишь катализатором.

Артур лежал в грязи, опираясь на сломанный меч. Из раны на лбу (настоящей, полученной в свалке) текла кровь, заливая глаза.

Ланселот стоял над ним на коленях. Он отбросил шлем. Его лицо было черным от копоти.

Вокруг них горели декорации. Искры падали на их плечи, но они не стряхивали их.

Леманский понял: это тот самый момент.

Единственный. Неповторимый.

Если он сейчас не снимет это — фильм мертв.

Он забыл про боль в спине.

Он пополз обратно к своей камере.

Она лежала в грязи, но мотор работал. Красная лампочка горела.

Он поднял ее. Тяжелый «Arriflex» на плечо.

Шатаясь, подошел к актерам. Вплотную.

В зону огня.

Жар плавил резину на бленде объектива.

Леманский навел фокус.

Руки дрожали, но кадр стоял как влитой.

— Говори… — прошептал он пересохшими губами. — Говори, Ричард.

Харрис поднял глаза.

В них не было актерской игры. В них была смерть.

— Посмотри… — его голос был тихим, но микрофон-пушка ловил каждое слово. — Посмотри, что мы наделали, Ланс.

Мы хотели построить рай.

А построили костер.

Дуглас плакал.

По-настоящему. Слезы прочерчивали светлые дорожки на черном лице. Его трясло.

Он взял руку Харриса. Грязную, в крови. Прижал к своему лицу.

— Я любил тебя, Артур.

Больше, чем ее. Больше, чем Бога.

Прости меня.

Прости нас всех.

Это была не легенда.

Это был реквием.

Реквием по поколению, которое прошло две мировые войны и стояло на пороге третьей.

По друзьям, которых предали. По любви, которую разменяли на политику.

Харрис уронил голову в грязь. Его тело обмякло.

Дуглас завыл.

Дикий, звериный вой, полный отчаяния, перекрыл треск пожара.

Он поднял лицо к небу, в которое били струи воды, и закричал. Без слов.

Леманский держал кадр.

Он видел, как огонь на заднем плане обрушил стену декорации, подняв сноп искр.

Это был идеальный фон для смерти короля.

— Снято… — выдохнул он, когда пленка в кассете кончилась.

Только тогда он позволил себе опустить камеру.

Силы кончились. Он сел прямо в грязь.

Пожарные наконец прорвались к центру, заливая огонь пеной. Белые хлопья падали на черную грязь, как грязный снег.

К нему подбежал Уэллс.

Режиссер был без шляпы, его халат был забрызган грязью. Он выглядел потрясенным.

— Ты жив? Володя, ты жив?

— Пленку… — прохрипел Леманский. — Забери кассету. Прояви лично. Никому не давай.

— Ты псих, — Уэллс помог ему подняться. — Ты сгорел бы там.

Но… Боже мой.

Я видел это в монитор.

Это… это Шекспир. Нет, это выше. Это жизнь.

К ним подошли Харрис и Дуглас.

Они шатались, поддерживая друг друга.

Харрис сплюнул кровь.

— Если ты скажешь «Еще дубль», русский, я тебя убью этим мечом.

— Дублей