Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Босиком на льду… — прошептал он. — А платите чем? Золотом или обещаниями?

— Славой, Ричард. И чеком с шестью нулями.

Харрис поставил бутылку.

— Идет. Но если этот жирный, — он ткнул пальцем в Уэллса, — начнет меня учить играть, я его съем.

Уэллс расхохотался. Громко, басисто, до слез.

— Мне нравится этот парень! Он настоящий! Он сырой, как бифштекс с кровью!

Камера, мотор, господа!

Мы сотворим историю.

Леманский подошел к окну.

Темза внизу казалась черной артерией.

Команда собрана.

Серый кардинал. Предатель-герой. И безумный король.

Идеальный состав для государственного переворота. Или для создания шедевра.

Осталось только построить декорации, которые выдержат вес их амбиций.

— Завтра вылет, — бросил он, не оборачиваясь. — Спите.

Потому что в Камелоте ночей не будет. Будет только работа.

До крови.

Шотландия. Хайленд. Долина Гленко.

Место, где Господь, похоже, тренировался в создании мира, но бросил работу на полпути, оставив только камень, воду и небо, которое лежало на вершинах гор, как промокшее сукно.

Здесь не было времени. Здесь была только вечность, и вечность эта была мокрой, холодной и враждебной человеку.

Но сегодня вечность отступила.

Долина гудела. Низкий, вибрирующий инфразвук, от которого дрожали стекла в окнах редких фермерских домиков и выли пастушьи собаки за десять миль.

Это работали генераторы.

Десять судовых дизелей, снятых со списанных эсминцев, переделанных инженерами КБ в мобильные электростанции. Они стояли периметром вокруг озера Лох-Торрен, изрыгая в кристальный горный воздух клубы черного дыма.

Леманский стоял на холме, глядя на свою стройку.

Это не напоминало съемочную площадку. Это напоминало секретный объект Манхэттенского проекта или строительство пирамид.

Внизу, у самой кромки воды, возводили Камелот.

Не из фанеры и папье-маше, как привыкли в Голливуде.

Из гранита.

Тягачи тащили огромные серые блоки, вытесанные в местных каменоломнях. Подъемные краны скрипели тросами, укладывая стены толщиной в метр.

Леманский приказал строить крепость, которая выдержит осаду.

Он хотел, чтобы актеры, касаясь стен, чувствовали холод камня, а не пустоту декорации. Он хотел, чтобы эхо в тронном зале было настоящим, гулким, пугающим.

— Включай! — скомандовал он в рацию.

Вспышка.

Долина, погруженная в ранние сумерки шотландской зимы, взорвалась светом.

На мачтах вокруг стройки зажглись прожекторы ПВО. Дуговые лампы чудовищной мощности.

Свет был мертвенно-бледным, жестким, бестеневым. Он выжег все цвета, оставив только графику: черный базальт, свинцовая вода, белые лица рабочих.

«Искусственное солнце». Холодное солнце ядерной зимы. Именно такое освещение нужно было Уэллсу для создания атмосферы обреченности.

К Леманскому подошел Стерлинг. Он был замотан в шарф по самые глаза, на ногах — резиновые сапоги, покрытые грязью.

— Володя, у нас проблемы. Местные.

Он кивнул в сторону дороги.

Там, у шлагбаума, собралась толпа.

Суровые мужчины в килтах (не парадных, а рабочих, из грубой шерсти), в ватниках, с дубинами и вилами.

Горцы. Клан Макдональдов, чьи предки резали глотки Кэмпбеллам в этой самой долине триста лет назад.

Их возглавлял старик с лицом, похожим на корень старого дуба. Ангус Макдональд.

— Они перекрыли дорогу, — стучал зубами Стерлинг. — Грузовики с цементом стоят. Они говорят, что мы оскверняем землю предков. Что наш свет пугает овец. Что мы… дьяволы.

Профсоюз Глазго тоже прислал телеграмму. Грозят забастовкой водителей, если мы не согласуем график смен.

Леманский посмотрел на толпу.

— Дьяволы, значит?

Он спустился с холма. Подошел к шлагбауму. Охрана (ветераны корейской войны, нанятые в Лондоне) напряглась, держа руки на кобурах.

— Убрать оружие, — бросил Архитектор.

Он подошел к Ангусу.

Старик смотрел на него исподлобья. В его глазах была вековая ненависть ко всем чужакам — англичанам, американцам, любым, кто приходил сюда с деньгами и приказами.

— Уходи, — сказал горец. — Это наша земля. Твои машины шумят. Твои огни слепят. Твои деньги нам не нужны.

— Деньги — бумага, — согласился Леманский. — Бумага горит хорошо, но греет недолго.

Он показал рукой на долину, залитую электрическим сиянием.

— Посмотри туда, Ангус.

Ты видишь свет?

У вас в деревне свет есть? Или вы жжете торф и лучины, как ваши деды?

Старик промолчал. Электричество в Хайленде было роскошью. Линии электропередач сюда не тянули — нерентабельно.

— У меня десять мегаватт мощности, — Леманский говорил тихо, но отчетливо. — Этой энергии хватит, чтобы осветить Глазго.

Я не буду платить вам взятки. Я не буду задабривать профсоюзы.

Я предлагаю сделку.

Вы открываете дорогу. Вы даете мне людей — крепких парней, чтобы таскать камни и гонять журналистов.

А я кидаю кабель.

Толстый, бронированный кабель от моих генераторов к вашей деревне.

Бесплатно.

Пока я здесь снимаю — у вас будет свет. В каждом доме. В коровнике. В пабе.

У вас будут работать телевизоры. Стиральные машины.

Вы увидите мир, Ангус.

Или вы можете стоять здесь с вилами в темноте и гордиться своими предками, которые умерли от холода.

Старик перевел взгляд на сияющую долину. Потом на темные силуэты домов своей деревни на склоне.

Это был выбор цивилизаций.

Традиция против Комфорта.

Гордость против Лампочки Эдисона.

— Бесплатно? — переспросил он.

— Пока крутится камера. А когда я уеду, я оставлю вам один генератор. В подарок.

Ангус повернулся к своим. Сказал что-то на гэльском. Резкое, гортанное.

Мужики опустили дубины.

— Открывай, — буркнул старик. — Но если мои овцы перестанут давать молоко из-за твоего шума, я лично перережу этот кабель. И твою глотку.

— Договорились.

Леманский кивнул Петру Ильичу, который уже ждал команды с мотком провода на плече.

— Тяни линию, Петрович. Да будет свет.

Через час блокада была снята. Горцы, еще недавно готовые убивать, теперь работали грузчиками, таская гранитные блоки с таким рвением, словно строили собственный храм.

Леманский купил их лояльность не фунтами. Он купил их Прогрессом.

Ночь. Или то, что здесь заменяло ночь.

Озеро Лох-Торрен.

Вода была черной, мертвой, маслянистой.

Но в центре озера белело пятно.

Лед.

Зима была теплой, озеро не замерзло. Но Леманскому нужен был лед. Символ.

Инженеры КБ привезли установки с жидким азотом. Они заморозили участок воды диаметром в пятьдесят метров. Толстая, мутная, потрескавшаяся корка, от которой шел тяжелый пар.

В центре ледяного круга возвышалась глыба.

В глыбу был вморожен Меч.

Экскалибур.

Его ковали в Питтсбурге, на заводе Маккензи, в экспериментальном цехе.

Это не была бутафория.

Титановый сплав. Лезвие длиной в метр двадцать. Матовое, серое, хищное. Рукоять без украшений, обмотанная кожей акулы.