Целитель. Back in USSR 2 - Михаил Васильевич Шелест

— Сожалею.

— Нет худа без добра, — сказал Стабецкий.

— И он тоже художник? — спросил я.

— Художник и очень неплохой.

— Хм! И когда я появлюсь, вся его биография осыплется прахом?

— Всё намного сложнее и я в подробности не посвящён.

— Не люблю быть профессиональным художником, — сказал я.

Стабецкий промолчал и я понял, что вышел за рамки его компетенции.

* * *

Ещё когда я в первый раз посмотрел в паспорт и увидел в нём штамп с пропиской по адресу в Москве, бульвар Цветной, дом тридцать два, квартира восемь, я чуть не рассмеялся. Соседнюю квартиру снимал Пашка со Светланой.

— Так вот почему в неё пытались проникнуть комитетчики, — подумал тогда я. — У них к ней стороннего доступа не было. А у ГРУшников был. Через «мою» теперешнюю квартиру. Видимо квартира через воздушные каналы хорошо прослушивалась гэрэушниками. Правильно! Я ведь сразу сказал Леониду Ильичу, что не хочу быть под колпаком у «конторы», крыша которой, довольно сильно, «протекала». ГРУ тоже тот ещё курятник, но всё-таки. Ивашутин ввёл там такую конспирацию, что даже Поляков не всех выдал, а комитет… Тот да… Слил всех своих нелегалов. Э-хэ-хэ-э-э…

Квартира, куда я позвонил, была соседней с Пашкиной, и дверь мне открыл не мой двойник, а крепкая «старушка», гренадерского роста и с гвардейской выправкой.

— Здравствуйте, Юрий Валерьевич, — поздоровалась она, когда открыла дверь и увидела меня. — С возвращением.

Она отступила вовнутрь прихожей, и я вошёл. Квартира тоже была трёхкомнатной, как и у Пашки, только с другой компоновкой комнат, но тоже имелось две спальни и зал с круглым, покрытым скатертью столом. Вся мебель была хоть и старой, но добротной и я предположил, что антикварной. Ближе к кухне комната была приоткрыта, дальняя, закрыта на ключ, торчавший в двери. Хозяйка подошла к ней и, провернув ключ, дверь слегка приоткрыла, толкнув от себя.

— Всё прибрано, постель поменяна, — сказала она. — Сейчас пирог поспеет. Будем чай пить, если не хотите прилечь с дороги. Как долетели?

— Да, так себе, — не выражая эмоций ни голосом, ни лицом, сказал я и подумал. — Что мне те перелёты?

— Марфа Васильевна я, — сказала старушка. — Ваша домоуправительница. Если вам будет угодно.

И спокойно добавила:

— А не будет угодно, съеду.

— Там видно будет, Марфа Васильевна, — сказал я.

Что мне предстоит «сожительство» с кем-то при разговоре со Стабецким не предполагалось. Однако, в квартире был идеальный порядок, приятно пахло и это мне неожиданно понравилось. Мелькнула мысль:

— А почему бы и нет? Так, может быть, даже и лучше? — однако я всё-таки сказал, — Только, я привык чай пить и обедать один. Уж не обессудьте и не примите за оскорбление. Я, вообще-то, затворник. И прибираюсь у себя всегда сам.

— Понятно. Ничего страшного. Вот пирог допеку и уйду.

— Спасибо за понимание, — сказал я, проходя в свою комнату. — Я, всё-таки, прилягу.

— Всё поняла. Не стану будить. Мой номер телефона указан на первой странице телефонной книги. Звоните, если понадоблюсь. Я тут недалеко квартирую на Цветном.

— На всякий случай, если присну: «Всего хорошего», — попрощался я.

Домоуправительница ничего не сказала, а только кивнула головой.

— Не-е-е, — подумал я. — Не нужен мне домоуправитель. Мой челнок и сам неплохо с пылью справляется, чем в Пашкиной квартире и занимается на постоянной основе. А как потом объяснить старушке, почему это пыль в квартире не задерживается? Всегда задерживалась, а с моим поселением в квартире стало стерильно.

— А пироги мне и наши Васильсурские пекарицы испекут. Уж те такие мастерицы! Мука туда тоннами уходит! Вот об этом, кстати, нужно поговорить с Ивашутиным.

* * *

— Очень нужен закон о кооперации, — сказал Ивашутин Брежневу.

— Зачем он тебе? — сделал удивлённое лицо Леонид Ильич. — Рано. Не пришло ещё время. Слишком много мы на себя взяли на последнем пленуме. Не уследим. Может в следующей пятилетке? Или это кто тебя попросил?

— Попросил, Леонид Ильич. Он сказал, что не видит себя здесь и хочет уйти в будущее на пятнадцать лет.

Брежнев нахмурился.

— В восемьдесят восьмой? Зачем ему кооперативы, если он даже не человек?

В голосе генерального секретаря послышалось раздражение.

— Мы вообще-то не знаем, куда он нас ведёт! Может всё, то, что он нам внушил про будущее, — выдумка. А мы тут социализм на капитализм меняем.

— Хм! Социализм на капитализм мы начали менять в шестьдесят пятом, Леонид Ильич, — спокойно произнёс Ивашутин.

Когда Брежнев узнал от Ивашутина «нюансы» моего существа, он, по словам Ивашутина, расстроился и едва не впал в депрессию. Только моя матрица удержала генсека в работоспособном состоянии. Но встречаться с «новым мной» Леонид Ильич не захотел.

— Уйдёт он на пятнадцать лет, — повторил Ивашутин, — а мы могли бы воспользоваться его способностями и возможностями.

— Да что он может такого, чего не можем мы? — скривился Брежнев. — Не надо его обожествлять. А ресурсов для кооперативов просто нет физически. Ни в какой отрасли. Вот заявили о развитии нечерноземья, а удобрений то нет. И техники нет. И людей, что самое главное, нет. Ничего нет.

— Вот он и предлагает отдать ему Архангельскую область, а людьми он её заселит.

— Для чего ему Архангельская область? — брови Леонида Ильича полезли вверх. — Алмазы хочет добывать? Так про те алмазы и мы знаем. Уже забурились и нашли две трубки. Только как взять их не придумали.

— Нет, Леонид Ильич, животноводством хочет заниматься.

— Животноводством? — знаменитые брови генсека встали «домиком». — Где?

— Землю просит где-нибудь на Северной Двине.

— На Северной Двине? Хм! И сколько ему надо?

— Десять тысяч гектар. Он на тысячу коровьих голов нацелился и на такое же количество голов иных копытных: лошадиных, овечьих…

— Хм! И вы, Пётр Иванович, считаете, что ему можно доверять?

— Не можно, а нужно, Леонид Ильич. Он серьёзно озабочен тем, что СССР деградирует.

— Ничего не деградирует! — возмутился Брежнев. — Это у некоторых мозги деградировали. Мы с товарищами считаем, что так называемая «Горбачёвско-Яковлевская Перестройка» — обычная диверсия. Внутренняя диверсия. Внутрипартийный заговор. Который мы с вашей помощью, Пётр Иванович, потихоньку искореняем. И