Фартовый - Дмитрий Шимохин

Пацаны, перекрестившись на купола, потрусили к паперти. Яська тут же сгорбился, превращаясь в несчастного заморыша, и протянул руку первой же старушке.

— Подайте Хлиста лади силотке убогому…

Я понаблюдал за ними минуту.

— Куда теперь? — спросил Спица, все еще косясь на собор.

— До приюта надо смотаться. Посмотреть, как там Сивый и что с мерином!

До приюта дошли быстро, благо там было совсем недалеко. Во дворе стояла тишина. Не заходя в здание, первым делом я заглянул в каретный сарай.

В полумраке этого недавно еще заброшенного помещения вовсю кипела работа. Посреди свободного пространства возвышался наш ночной трофей — огромный гнедой битюг. Сейчас он нервно прядал ушами, переступал с ноги на ногу и глухо всхрапывал. Васян висел у него на шее, успокаивающе похлопывая по мощной холке.

— Тише, тише… — гудел здоровяк. — Все уже, отболело…

А вот Ипатьич сидел у стены, бледный как полотно, и трясущимися руками пытался свернуть козью ножку. Табак сыпался мимо бумажки.

— Живой, Ипатьич? — спросил я с порога.

Он вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд и сплюнул в опилки.

— Твою ж через коромысло… Живой. Чуть Богу душу не отдал. Этот ирод, — он кивнул на коня, — как лягнет! В вершке от головы копыто прошло. Зверь, а не лошадь! Убивца!

— Зато тянет как паровоз, — вступился за питомца Васян. — Он просто испугался, когда жгло. Шкура-то нежная.

Я подошел к крупу лошади. На гладкой шкуре, там, где раньше красовалась буква «П», теперь темнел свежий, еще дымящийся струп от ляписа. Работа была сделана грубовато, варварски, но хитро. Теперь на бедре животного читалось: «П. кн. Ш.». Приют Князя Шаховского.

— Ай да молодцы, — присвистнул я. — Мастера! Комар носа не подточит.

— Старались, — проворчал старик, наконец прикуривая и пуская клуб сизого дыма. — Только бы смазать, а то загноится.

— Заживет как на собаке, — отмахнулся я. — Главное, теперь это казенное имущество. Но есть беда похуже.

Я обошел коня спереди. Битюг скосил на меня злобный лиловый глаз. На морде у него сияла предательская белая звездочка — яркая, как маяк в ночи. А на передних ногах — такие же белые чулки до бабок.

— Приметный он, зараза, — констатировал я, почесывая подбородок. — Любой городовой, если циркуляр получит, сразу его срисует. Гнедой мерин, звезда во лбу, ноги в белом. Сразу погорим.

— Красить надо, — кивнул Васян.

— Надо, — согласился я. — В идеале всего бы его в вороной цвет закатать. Но это долго, да и чем? Анилиновые краски дрянь, дождем смоет, потечет с него, как с девки гулящей. Будет серо-буро-малиновый урод. Засмеют.

Я задумался. Время поджимало. Коня увели ночью. Купец Прохоров, небось, уже в участке глотку дерет. Пока писарь бумагу составит, пока разошлют… День–два у нас есть. Но береженого Бог бережет.

— Красить всего не будем, — решил я. — Времени нет. Замажем только приметы. Звезду и ноги.

— Чем? — спросил Васян, поглаживая коня по носу. — Может, просто сажей затрем?

— Сажа мажется. Об оглобли потрется, водой смоется. Нужно что-то въедливое. Чтоб в волос впиталось. Да и не бывает лошадей с черной «звездочкой». Вот если бы в цвет его перекрасить…

И тут меня осенило.

— Йод! — щелкнул я пальцами.

— Чего? — не понял Ипатьич, поперхнувшись дымом.

— Йод, говорю! В лазарете есть. Если белую шерсть йодом пропитать, она станет бурой. Как раз под масть этому зверю. Издалека вообще не отличишь, а вблизи — ну, пятно и пятно, мало ли, выцвел или ожог старый.

— А пару дней продержится? — с сомнением спросил Ипатьич.

— Йод-то? — Я усмехнулся. — Он с пальцев неделю не сходит, а с шерсти и подавно хрен отмоешь. А там видно будет.

Васян погладил коня по белой отметине.

— Ну что, брат, готовься. Сейчас будем тебе марафет наводить.

— Пойду принесу. — И, развернувшись, направился в приютский лазарет.

Толкнул дверь. В нос сразу шибануло тяжелым, спертым духом: смесь карболки, гноя и того особого, сладковатого запаха, который бывает, когда человек горит в лихорадке.

В комнате было тихо, только слышалось хриплое, прерывистое дыхание. Сивый метался на подушке. Лицо его, еще вчера бледное, сейчас пылало нездоровым багрянцем. Губы потрескались и почернели, пальцы судорожно скребли край одеяла.

— Уходите… — хрипел он в бреду, не открывая глаз. — Не берите меня… Я пустой…

Рядом с кроватью замерли наши сестры милосердия, Катя и маленькая Дуня. Катя, сама бледная от страха, меняла влажную тряпку на лбу больного, но руки у нее дрожали. Дуня жалась к сестре, глядя на Сивого круглыми от ужаса глазами.

У окна, протирая пенсне, стоял фельдшер, Карл Иванович Блюм. Вид у немца был мрачный.

— Карл Иванович? — окликнул я его. — Как он?

Блюм водрузил пенсне на нос и тяжело вздохнул.

— Плохо, юноша. Кризис. Я же говорил — организм истощен. Сепсис набирает силу. Жар не спадает, бред усиливается.

— Вы же перевязывали…

— Я фельдшер, а не Господь Бог, — резко ответил Блюм, и в голосе его прозвучала усталость. — Я сделал все, что мог. Но тут нужна хирургия. Вскрывать надо глубже, чистить каналы, возможно, дренировать. Иначе… — Он развел руками. — К утру сердце может не выдержать.

Я стиснул зубы. Терять Сивого, когда мы только-только начали выбираться из ямы, я не собирался.

— Врач нужен? Настоящий?

— Да. Я знаю одного, доктор Зембицкий. Он берет дорого, но ходит по частным вызовам, и к таким… — он окинул взглядом Сивого, — пациентам не брезгует.

— Плевать на деньги, — отрезал я. — Давайте его!

— Но его нужно найти, уговорить…

— Я пошлю человека. Адрес пишите!

Блюм черкнул адрес на клочке бумаги. Я высунулся в коридор, поймал первого попавшегося вихрастого пацана.

— Держи гривенник. Беги по этому адресу, найдешь доктора Зембицкого. Скажешь: в приюте умирает человек, платим щедро, пусть едет немедленно. Понял? Одна нога здесь, другая там!

Пацан кивнул, и его как ветром сдуло.

Я вернулся в палату.

— Карл Иванович, мне нужен йод.

— Йод? — Немец удивленно поднял бровь. — Зачем? Рану я уже обработал…

— Не для раны. Для дела. Самый большой