Фартовый - Дмитрий Шимохин

— Понял, — кивнул Васян.

— Все, давай. В приюте разгрузишься, печи сразу на чердак тягайте, пока Ипатьич добрый.

Васян чмокнул губами, и телега, скрипнув, покатила дальше по проспекту. Я проводил ее взглядом — со стороны и не скажешь, что ворованное. Обычный ломовой извозчик везет груз.

Идти было недалеко, на душе двойственно. Я шел к Пелагеи и нес ей бирюзовые сережки. Давно обещал, а все никак. Баба она памятливая.

Добраться до Гончарной улицы труда не составило. Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертые каменные ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал. Просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, банный дух: запах щелока, кипяченого белья и сырости. В полумраке, как привидения, белели развешанные на веревках простыни, пододеяльники, мужские рубахи. Пелагея брала стирку на дом и жила в этом пару круглые сутки.

— Хозяева! — окликнул я, пробираясь сквозь влажные лабиринты ткани. — Принимайте гостя! Подарки прибыли!

В ответ — тишина. Только капает вода где-то в углу. Я раздвинул мокрую простыню. Пелагея сидела за столом, уронив голову на руки, прямо на кучу неглаженого белья. Плечи ее вздрагивали.

— Пелагея? — Я насторожился, сбросил узел с плеча на пол. — Ты чего? Случилось что?

Она подняла голову. Я едва узнал ее. Лицо распухло от слез и пошло красными пятнами. Глаза — щелки, нос распух. Она выглядела так, словно выла несколько часов подряд.

— Сенька… — хрипло, с надрывом выдохнула она. — Ты…

Я растерялся.

Достал из кармана кулек с сережками, положил на край стола.

— Я вот… должок принес. Сережки, как обещал. С бирюзой… А ты чего ревешь белугой? Обидел кто?

Она даже не взглянула на подарок. Снова уронила голову на руки и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Ой, горюшко… Ой, беда, Сенька! Нету мне больше радости…

— Да говори толком! — шагнул я к ней, взял за плечо. — Кто?

Глава 19

Глава 19

— Ой, беда-а-а… Ой, за что ж мне доля такая сиротская-а… — тянула она, размазывая слезы по смуглым щекам. — Хахаля моего… Гришку… Порезали, ироды! И в острог упекли!

Я стоял рядом, чувствуя себя не в своей тарелке. Пришел, называется, долги раздать, благодетелем себя почувствовать. А попал в самый эпицентр бабьего горя.

— Тише ты, Пелагея. — Я осторожно тронул ее за плечо. — Толком говори.

Она подняла на меня мокрые, черные как уголья глаза. Переднего зуба у нее не было, и это делало ее горестную гримасу какой-то особенно жалкой и одновременно жутковатой.

— Живой вроде… — всхлипнула она, утирая нос краем простыни. — В больничке он тюремной лежит. Вот-вот кончится Гришаня мой!

Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— В драке, говоришь? Где?

— Да где ж еще⁈ — Пелагея стукнула кулаком по столу. — На деле он был! Подставили его, Сенька! Как есть подставили! Другие, кто похитрее, в кусты, а мой дурак… — Она снова зарыдала. — Тюфяк он, Сенька. Хоть и при деле, а душа — мякиш. Его кто хошь вокруг пальца обведет. Я ж ему говорила, не лезь на рожон! Того и гляди под легавых попадешь или под перо! А он все хорохорился…

Слово «Рябой» ударило по мне, как выстрел. В голове щелкнуло. Пазл сложился мгновенно, и от этой картины меня прошиб холодный пот. Рябой. Гришка. Живот распорот. Несколько дней назад… Перед глазами всплыл Семеновский плац. Туман, суета, блеск ножей. И перекошенная рожа одного из подручных Козыря — рябая, щербатая. Тот самый, который на меня попер, а я его на противоходе… в живот. Так это он? Хахаль Пелагеи — это тот самый бык.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мир не просто тесен. Он, сука, микроскопичен. Я стою и слушаю, как она оплакивает того, кого я своими руками отправил на больничную койку. И этот тот — человек Козыря. Насколько же близко мы ходим по краю, даже не подозревая об этом.

Сглотнув, я постарался сохранить невозмутимое лицо.

— Рябой, значит… — протянул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слыхал я про такого. Вроде как при делах парень был.

— Был! — подхватила Пелагея, сморкаясь. — При Козыре ходил. Правда, но думал, в тузы выбьется. Дурак…

Она вдруг схватила со стола кулек с серьгами, который я принес, и сунула мне обратно в руки.

— Сенька! Родненький! Не нужны мне цацки!

— Ты чего? — Я отшатнулся.

— Забери! Продай их, Христа ради! И вот еще… — Она полезла за пазуху, вытащила потный узелок. — Тут двадцать рублев. Все, что скопила. Кровные, горбом заработанные. — Она схватила меня за рукав, заглядывая в глаза с безумной надеждой. — Выкупи его, Сенька! Ты парень хваткий, у тебя голова варит. Я слышала, там, в больничке острожной, фельдшера жадные. Рублей за сто можно бумагу выправить, что помер, и под шумок на волю выдернуть. Или хоть облегчение какое сделать… Спаси его!

Я держал в руках кулек с деньгами и серьги с бирюзой и чувствовал тяжесть. Ситуация — нарочно не придумаешь.

— Сто рублей — деньги немалые, — осторожно сказал я, возвращая ей узелок. — У меня сейчас столько нет, Пелагея. Мы сами на мели, вложения были…

— Я отдам! — жарко зашептала она. — Отработаю! Сенька, ну некому мне больше поклониться! Варьку ты увел, устроилась она. Анфиска, подружка моя единственная, на нитяную фабрику подалась, на Выборгскую сторону уехала, там в бараке живет. Одна я осталась! Как перст!

Она снова начала всхлипывать, но уже тише, с обреченностью.

— Я ж ходила… К самому… К Козырю ходила. В ноги падала.

— И что? — Я насторожился. Это было важно.

— А ничего! — Она зло сплюнула на пол. — Заржал он как конь. Сказал: «Сам дурак твой Рябой. Простое дело запорол, да еще и под перо подставился. На хрен мне такой калека нужен? Пусть дохнет». Выгнали меня.

Я медленно выдохнул. Значит, Козырь его списал. Для банды Рябой — отработанный материал. Но для меня Рябой внезапно перестал быть просто угрозой. Он превратился в актив. Если этот Гришка выживет, он будет зол на Козыря. А знает он о банде многое.