Дурак. Книга 2 - Tony Sart

в этом дивном месте, столько цветов таила в себе Ржавая степь, и так порой быстро она менялась, что и не успевал юноша уловить тот миг. Вот только сейчас была она льняной, тихой, почти ничем не отличимой от их родных полей или же приграничных дичек, через который последние недели пролегал их путь до острога, а моргнул — и уже перед тобой сиреневая гладь, смотрит сотнями сотен розоватых цветков, трепещет. Или же едешь себе, думаешь о своем, любуешься бескрайним золотом, над которым нависло синее до рези небо, и вдруг, в один миг, словно тьма невиданная, скачет от горизонта. Зарождается черной полосой у самой кромки горизонта, подует ветер, завоют травы тревожно и понесется вскачь на тебя. Оглянуться не успеешь, а иссиня-багровые тучи уже нависают, окружают, и первые крупные капли тяжко бьют по навесам обозов, и ржут встревоженно кони. Дважды попадал за эти два дня Отер под степную грозу, навсегда уяснив, что в такие мгновенья есть у тебя не более пары минут, чтобы нырнуть под ближайшую телегу да и сидеть, выспрашивая милости у полевой нечисти. Или кто обитал в этих чурами забытых землях, какая Небыль здесь верх держала?

Вот о таком только и оставалось думать все то время, что сидел на клочке сухой земли под деревянным днищем обоза, пока вокруг бушевала тьма, хлестала ливнем наотмашь. Благо быстры грозы в этих краях, как налетают, так и уносятся прочь. И вылезая из своего укрытия, дивясь тому, что все вокруг почти уж сразу сухое, молодец с легкой грустью вспоминал дожди в родном Опашь-остроге, нудные и долгие, что могли зарядить и моросить неделю, взяв серыми низкими тучами небо в долгую осаду.

Молодой купец не слукавил — обоз и впрямь выходил на рассвете и, надо сказать, Отромунд еле поспел. Хозяин каравана душевно с ним поздоровался и не без ехидства отметил, что уж не думал, что решится юноша на такой поход, что хмель за него говорил вчера в корчме. А вот нате, ошибся, выходит. Сторговались быстро, и у парня сложилось подозрение, что он мог бы легко уболтать купца и задарма поехать, но все же не стал дергать судьбу за усы.

Сам обоз насчитывал пять телег, покрытых плотными навесами. Широкие, неуклюжие, раздавшиеся косыми боками, напоминали они возвращавшихся с полей коров, полных травы и молока. Сходства добавляли и волы, запряженные в каждую телегу, что мычали и нещадно лупили себя хвостами, отгоняя невидимых слепней. Помимо самого хозяина каравана да Отера, в поход собиралось с десяток торговых людей, судя по разнице в годах и положению от матерых дельцов до младших сынков-подмастерьев. И, конечно же, охранцы. Десятка два бравых хмурых парней, крепких и широкоплечих, как на подбор. Среди них сыскалось даже пяток конников, и юноша не без уважения поглядел еще раз на молодого купца. Не поскупился, оплатил разъезд. Значит крепко знает цену скупости в Ржавой степи.

Самому Отеру выделили место на одной из телег, той, что была гружена громадными темными тюками так, что растянутый навес ее напоминал все то же набухшее вымя, и строго-настрого наказали во всем слушать десятника. Кстати, сам десятник наставления и выдавал. Оно и понятно, безопасность уж его вотчина была, и за всякими приблудами да ротозеями, кому неймется под сиськой у женушки, а очень зудит в одном месте сдохнуть в степи, отдельно следить и цацкаться аки с дитем малым никто не будет. Это вот слово в слово и было донесено до молодца. Отер проникся, кивнул и пообещал хлопот не доставлять, бед не чинить и крепко не досаждать. Десятник, которого, как позже узнал юноша, звали Девятко, ни на грош не поверил, скривил бородатую морду и кликнул седлаться да отворять ворота. Засвистели погоняла, заулюлюкали лихо обозники, зашуршали кольчуги охранцов, и караван тронулся в дальний путь.

Поначалу Отер то и дело оглядывался, пристально всматривался во все удалявшиеся ворота острога и вздрагивал от каждой дернувшейся фигурки подле них. Уж не дядька ли спешит следом, не мчит ли в погоню. Отчего-то юноша не сомневался, что, коль не поспеют они раствориться в рыжем море степей, не осядет за ними пыль дорожная, и выглядит их бирюк, то не остановят его ни стражники у ворот, ни все охранцы у обоза. Всех раскидает, всех отходит древком по загривку. Кто дитятку умыкнул? Кто надоумил на дурное? Н-на!

То, что «дитятке» уж было годков, что пора с двух набежных походов вернуться, да росточку, что твоя оглобля, во внимание не бралось. Однако ж время шло, последние вострые пики башен скрылись из виду, а преследования все не было, но все же лишь к ночному постою, когда телеги были расставлены кругом, волы спущены на выпас, а в котлах над кострами забулькала похлебка, юноша с облегчением выдохнул.

Так прошло еще три дня пути. Днем была тяжкая дорога, тряска по дикой колее, едва различимой среди высокой травы. Жалобное мычание волов, ленивые окрики погонщиков, скрип колес и негромкая болтовня о пустяках, дабы скоротать время. Палящее солнце сменялось частыми быстрыми грозами, чтобы вновь тут же жарить — в такой час над степью поднималась неимоверная духота, и Отеру порой казалось, что он в бане. То и дело мимо мелькали суровые заросшие лица конных, что почти без устали кружили вокруг каравана. Иногда они по двое-трое уносились куда-то вперед, к особо крутому холму, и какое-то время можно было различить их крохотные фигурки, застывшие на гребне. В такие моменты сосед юноши по козлам, седой старик с черным от солнца лицом, тоже хмурился и не сводил глаз с холма. Да и видно было, что весь обоз ожидал чего-то. Но как только конные вдали трогали назад, все разом расслаблялись, тут же возвращаясь к привычному ходу. Раз старик, не особо охочий до трепотни, на любопытство молодца все же ответил, отчего все так замирают при дозорах. Прищурился и процедил:

— Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?

Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:

— Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.

И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза