Твари из Рая - Сергей Юрьевич Михайлов

К тому времени, как тени между деревьями начали сгущаться, я окончательно уверился, что ночевать мне придется одному. Все надежды на то, что с нами будет полуволк и как-то защитит от тварей, теперь исчезла. Да и черт с ним! Как-нибудь переночую, лишь бы они пришли. Лишь бы она была жива!

Темнота еще не полностью захватила в свой плен окружающий лес и речку, когда я нашел что-то, что хоть немного подходило под мои параметры укрытия. Это был старый проржавевший военный понтон. Там, где ржавчина еще не смогла одолеть краску, он поблескивал мокрыми серо-зелеными бортами. Когда-то он использовался, как паром – в довоенные времена на Ирмене было несколько паромных переправ, я это знал еще с тех времен.

Думаю, плавсредство притащило сюда паводком. Он так и уплыл бы, наверное, до самого Ледовитого Океана, но перила, сваренные из металлического уголка, зацепились за обломанное дерево, наклонившееся к самой воде. Они прочно оделись на ствол и теперь, наверное, только какой-то особо мощный паводок мог стащить его с пня. Или, может, когда коряга сгниет, тогда паром снова отправится в свое бесцельное путешествие.

Такие памятники, оставшиеся, от прошлой, обычной человеческой жизни, всегда больно задевали меня. Классно, наверное, было работать на нем паромщиком. День медленно ходить от берега к берегу, а вечером, особенно таким, как сегодняшний, сидеть на берегу у догорающего костерка, пить чай из закопченной кружки и смотреть на реку. «Почему, блин, я не думал об таких простых радостях раньше, когда все это было доступно?». Теперь и хотелось бы, да вот фиг! Вместо этого бредешь вдоль речки с автоматом на плече и с чудо-юдом в руках, и думаешь, как бы прожить еще одну ночь, чтобы другие чудо-зверушки не добрались до тебя.

Я положил сверток на траву, снял и поставил рядом рюкзак, автомат перевесил на грудь и спустился к парому. Я не думал, что кто-то мог спрятаться на этой железяке, но осторожность никогда не лишняя. Три года жизни после Армагеддона приучили к этому.

На палубе, во впадинах лежали вперемешку почерневшие листья, песок и мелкие ветки. Стараясь ступать как можно мягче – чтобы железо под ногами не грохотало, я прошел к будке паромщика на дальней стороне понтона.

Сваренная из того же уголка и обшитая листами жести будка, когда-то была выкрашена в синий цвет, но это была уже не армейская покраска, эмаль слезла почти полностью и лишь в нескольких местах проглядывала из–под ржавчины.

Дверь была закрыта, и я подошел сначала к разбитому окну. Заглянул – никого. Уже смелее я подергал дверь – никакого замка не наблюдалось, но открываться она не хотела. Похоже, её просто перекосило. Я покрутился – ничего, чем можно было заломить непослушную дверь, на палубе не было. Тогда я прислонил автомат к ржавой обшивке и полез в окно.

После пары пинков и удара всем телом изнутри, дверь все-таки сдалась и открылась. Я еще раз оглядел помещение: пустой стол с обломанной пластиковой столешницей; два, пластиковых же, дачных кресла; в углу железная кровать с позеленевшим матрасом. У кровати железный шкаф. На полу валялась посуда и какие-то банки.

Я вернулся на берег, посмотрел по сторонам и выругался – темнело прямо на глазах. Страх ночи, да и вообще любой темноты, уже стал рефлексом. Я забрал свой груз – младенец пошевелился и опять затих – и перенес в будку. Сразу закрыл дверь – хватит рисковать, в любой момент могут появиться зубастые «друзья». Если не заметят, то, наверняка, на судно не полезут, оно стоит тут уже не один год и кругом вода.

Я проверил матрас – с одной стороны, где над ним в крыше светилась дырка, он был сырой. Я перевернул его и положил «ребенка» поперек кровати. Рядом положил вещмешок и автомат. Вернулся к окну, еще раз оглядел берег, потом – пока еще можно было что-то разглядеть – опустился на колени и собрал валявшиеся банки. В одной жестянке из-под «Нескафе», оказался слипшийся кусок, раньше бывший сахаром-песком. Еще в одной оказались окурки, остальные пустые. Негусто, но сахар пригодится. Теперь надо считать каждый кусочек. Над столом у окна висела небольшая полка, на ней, в углу небольшая пластиковый контейнер. Я вскрыл коробочку – рыболовный набор – богаче, чем в шалаше на озере, была даже леска. Неплохо, наверное, было порыбачить вечером прямо с парома. Положил контейнер на стол – не забыть забрать, пригодится еще.

Выбрав банку почище, я осторожно приоткрыл дверь и выскользнул на палубу. Наклонился и прямо с борта пополоскал банку, потом набрал воды. Теперь можно и попить, идти дальше до утра не придется. Выпил почти половину. Потом опять набрал, чтобы уже не выходить ночью. И наконец, я сделал еще одно – отрезал от пеленки небольшую ленточку и подвязал её на берегу, на уровне глаз. Если будут идти Ольга и волк, надеюсь заметят. Я не сомневался, что, заметив метку напротив понтона, Ольга сразу сообразит, где мы.

Вернулся в будку и решил, что пора, наконец, поесть, а то перекусывали мы уже давным-давно. Еще когда были вместе. Стоило мне только вспомнить про Ольгу, как сердце снова заныло. Не то, чтобы я забывал про нее, но когда идешь и постоянно оглядываешься, как бы не нарваться на кого, то отвлекаешься от всяких мыслей. Сейчас же я знал, что мне предстоит ночь переживаний. У меня такой характер – знаю, что поступаю правильно, но буду терзаться, что что-то упустил, где-то сделал не тот шаг. Наверное, у всех людей так, кроме совсем уже толстокожих.

Я съел полбанки тушенки, один хлебец и запил все это большим количеством подслащенной воды. Конечно, я бы с ходу проглотил всю банку, но заставил себя оставить половину на утро.

Я все время поглядывал на живой сверток – он не подавал признаков жизни. Я начал тревожиться. Однако когда я тронул его, он сразу шевельнулся. Живой. Я достал из рюкзака второго «ребенка» – нет, эта штука как была камнем, так и осталась. Интересно, почему же Ольга считала его живым? Я даже полностью раскрыл пеленку, чтобы еще раз посмотреть на загадочную штуку. Черт! Я отдернул руку – стоило только мне погладить поверхность стеклянной «дыни», как камень начал слабо светиться. «Блин, вот этого не надо! Еще заметят». Я быстро замотал камень обратно.

Еще я заметил, как только я начал гладить эту штуку, младенец зашевелился и слабо пискнул. Связано это или нет, я не понял,