Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

А я стояла и понимала: вот он.

Момент, после которого мир уже не откатится к прежнему удобному лицемерию.

— Ты сошел с ума, — сказал Эсвальд.

— Возможно.

— Из-за нее.

— Нет.

Арден смотрел прямо.

— Из-за того, что вы все привыкли считать, будто дом важнее любого живого выбора.

Эсвальд усмехнулся без капли тепла.

— А если твой “живой выбор” утопит весь север в крови?

Я впервые за разговор вмешалась:

— Тогда, может, проблема не в выборе, а в тех, кто привык отвечать на него кровью?

Все повернулись ко мне.

Я уже почти ненавидела этот момент.

Каждый раз, когда говорила вслух то, что лучше было бы спрятать, становилось только яснее: да, я стою в центре этой бури не случайно.

И да, назад уже не уйти.

— Вы хорошо учитесь, — сказал Эсвальд.

— Пришлось. Ваш дом и ей подобные очень мотивируют.

— Не дерзи мне.

Я посмотрела прямо.

— А вы не угрожайте так, будто это порядок вещей.

Арден на этот раз не остановил.

И вот это было самым страшным.

Он не осадил меня.

Не приказал замолчать.

Не прикрыл красивой фразой.

Просто позволил.

Значит, и правда выбрал не только меня.

Но и право для меня говорить рядом с собой.

Эсвальд медленно кивнул.

— Хорошо.

Очень плохое “хорошо”.

Из тех, после которых еще долго горят деревни и рушатся судьбы.

— Тогда услышь и ты, девочка. Если мой дом отойдет, это не значит, что мир вокруг тебя успокоится. Это значит, что все увидят: дракон выбрал слабое место сам.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак.

Но ответить не успела.

Арден сказал раньше:

— Нет.

И посмотрел так, что у меня по коже пошли мурашки.

— Дракон выбрал не слабое место. Он выбрал свое.

Вот после этого седой советник побледнел окончательно.

Военный отвел глаза.

Эсвальд замолчал.

На секунду. Всего на секунду.

Но ее хватило, чтобы вся комната поняла: да, это уже не торг.

Не игра.

Не даже страсть.

Это выбор, который мужчина такого уровня озвучил открыто, зная цену.

Я не знаю, как сумела устоять на месте.

Наверное, только потому, что в такие секунды тело иногда берет управление, пока разум еще лежит в руинах.

Эсвальд медленно выпрямился.

Потом коротко поклонился.

Не мне.

Ардену.

— Тогда ты сам похоронил этот союз.

— Да.

— И моя дочь больше не переступит порог Арденхолла как невеста.

— Хорошо.

Герцог резко повернулся и пошел к двери.

Его люди — за ним.

У самого выхода он остановился и бросил, не оборачиваясь:

— Когда домы увидят, что тебя ведет не расчет, а женщина, они придут не за союзом. За проверкой.

Арден ответил так же спокойно:

— Пусть приходят.

Эсвальд ушел.

Дверь закрылась.

И только после этого я поняла, что дышала все это время слишком редко.

Арден стоял спиной ко мне.

Плечи напряжены.

Руки все еще за спиной.

Как человек, который только что отрезал целую ветвь будущего и пока не решил, что именно сейчас чувствует — облегчение или начало войны.

Я смотрела на него и понимала: да, он сделал это ради меня.

И да, именно теперь мне стало по-настоящему страшно.

Потому что до этого у нас всегда был воздух для отступления.

Теперь его больше не было.

— Вы правда только что это сделали, — сказала я тихо.

Он не обернулся.

— Да.

— Вы безумны.

— Возможно.

— И это был не красивый жест. Это был… удар.

— Да.

— По союзу. По дому. По Эсвальду. По Лиаре.

— Да.

Я прикрыла глаза.

Потом открыла снова.

— И все из-за меня.

Вот тогда он повернулся.

Медленно.

Слишком спокойно.

И от этого еще страшнее.

— Нет.

— Не врите.

— Я не вру.

Он подошел ближе.

— Не из-за тебя. Из-за того, что я больше не собираюсь прятаться за удобный долг, когда цена — ты.

Вот.

Снова.

Еще одна фраза, от которой хотелось одновременно плакать, злиться и бежать.

Потому что чем честнее он становился, тем меньше у меня оставалось защиты.

— Это очень плохой подарок женщине, — сказала я хрипло.

— Я не дарю.

— А что тогда?

Он остановился совсем близко.

— Выбираю.

И я, к сожалению, уже знала: именно это слово будет разрушать меня сильнее всего.

— Вы понимаете, что теперь все станет хуже? — спросила я.

— Да.

— Что Лиара вас возненавидит окончательно?

— Да.

— Что Эсвальд не отступит просто так?

— Да.

— Что дом теперь начнет смотреть на меня как на официальную трещину в вашей броне?

— Да.

— У вас на все одно “да”.

— Потому что сегодня не день для лжи.

Я почти рассмеялась.

Почти.

— У вас каждый второй день уже не день для лжи.

— Значит, ты плохо на меня влияешь.

— Очень смешно.

Он опустил взгляд на мои руки.

На пальцы, все еще сжатые в кулаки.

Потом снова на лицо.

— Ты злишься.

— Конечно.

— На меня?

— Особенно на вас.

— Хорошо.

— Нет, Арден, не хорошо. У вас отвратительная привычка принимать мою злость как доказательство жизни.

— Потому что это так.

Проклятье.

Снова прав.

Я ненавидела это почти физически.

Тишина между нами длилась недолго.

Потому что у правды и после больших решений всегда есть хвост из мелких, болезненных подробностей.

— Что теперь будет с Лиарой? — спросила я.

Он не отвел взгляда.

— Уедет завтра.

— И все?

— А что ты ждешь?

Я нервно усмехнулась.

— Не знаю. Может, трагическую музыку и дождь.

— Дождя не обещаю.

— Жаль.

Он чуть склонил голову.

— Тебе ее жаль?

Я подумала.

Честно.

— Да.

— Почему?

— Потому что быть женщиной, от которой отказались не из-за пустоты, а потому что выбрали другую, — это очень больно.

В его лице что-то изменилось.

Почти незаметно.

Но я увидела.

— А если бы не было другой?

— Тогда это была бы просто политика. А так — унижение с лицом.

Он молчал.

И я понимала: ему тоже это неприятно.

Не как мужчине, который хочет быть добрым.

Как тому, кто слишком хорошо знает цену каждого решения и все равно его принял.

— Я не мог сделать это мягче, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Но мог раньше.