Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

Поставки.

Бульоны.

Соусы.

Хлеб.

Мясо.

Только воздух был другим.

Как перед грозой.

Слишком сухим. Слишком точным.

И где-то глубоко внутри у меня сидело мерзкое ощущение: суд не завершил беду. Он только выбрал ей следующую форму.

Ближе к полудню в верхнюю кухню вошел Томас.

Запыхавшийся.

С круглыми глазами.

И вот его-то я уже знала достаточно, чтобы понять: сейчас будет не мелочь.

— Милорд велел…

Он перевел дыхание.

— Велел, чтобы Алина была готова к приему в малой северной зале через час.

Я медленно подняла голову.

— К какому еще приему?

— Прибыли люди герцога Эсвальда.

На кухне стало тихо.

Очень.

Яна перестала резать.

Рик замер с корзиной.

Даже Марта на секунду отвела взгляд от котла.

— Лиара? — спросила я.

— Нет. Герцог и двое его людей.

Я стиснула зубы.

Конечно.

Ну конечно.

После суда над кухаркой следующий акт должен был выйти именно таким.

— И зачем я там?

Томас посмотрел на меня так, будто сам не рад быть вестником этой новости.

— Милорд сказал: “Она будет присутствовать”.

Присутствовать.

Не подавать.

Не приносить.

Не стоять у стены с подносом.

Присутствовать.

Вот теперь мне стало по-настоящему нехорошо.

— Он сошел с ума, — сказала я.

— Уже нет смысла спорить, — буркнула Марта.

— А мне кажется, как раз наоборот.

Она посмотрела на меня в упор.

— Девочка. Если он решил поставить тебя в комнату, где будет Эсвальд, значит, хочет, чтобы герцог увидел кое-что своими глазами.

— Что именно?

— Что тебя не спрячут.

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Конечно.

Когда дракон выбирает сам, он больше не прячет добычу в пещере. Он выходит с ней на свет.

Очень красивый образ.

Очень плохой для моей безопасности.

Подготовка к “присутствию” заняла меньше времени, чем моя злость.

Мне принесли темно-зеленое платье. Простое, но не служанское. Без драгоценностей, без открытого вызова, но и не то, в котором можно раствориться у стены.

Я смотрела на него, как на личное оскорбление.

— Даже не начинай, — сказала Марта, увидев мое лицо.

— А если я хочу?

— Тогда начни потом.

— Почему?

— Потому что сейчас ты должна выглядеть не как мишень и не как провокация.

— А как?

Марта подошла ближе, поправила ткань на моем плече и ответила:

— Как выбор.

Вот после этой фразы мне уже не захотелось спорить.

Потому что да.

Именно это он и делал.

Слишком открыто.

Слишком рано.

Слишком против всех правил.

Когда я вошла в малую северную залу, Арден уже был там.

Стоял у окна.

Темный камзол, руки за спиной, плечи собраны до той самой опасной неподвижности, которую я уже научилась узнавать. Не спокоен. Контролирует каждый вдох.

За столом сидел Эсвальд.

С ним — двое мужчин: один сухой, хищный, явно советник; второй моложе, крепче, с лицом военного.

Разговор шел тихо, но затих мгновенно, когда открылась дверь и вошла я.

Вот и все.

Сцена.

Свет.

Взгляды.

И я — в центре, хотя не просила даже билета.

Эсвальд посмотрел на меня так, будто я была не женщиной, а плохо скрываемым оскорблением.

— Значит, это правда.

Я остановилась у двери.

— Что именно?

— Что вы уже не скрываете ее.

Арден даже не повернулся сразу.

Только произнес:

— Нет.

И вот от этого короткого “нет” в комнате стало теснее.

Я медленно подошла ближе.

Не к столу.

К линии, где можно стоять и не выглядеть ни прислугой, ни хозяйкой.

Промежуточное положение — любимая женская тюрьма всех эпох.

— Вчера был внутренний круг, — сказал Эсвальд. — Сегодня уже я смотрю на нее здесь. Ты играешь в очень опасную игру, Арден.

Он наконец повернулся.

Взгляд скользнул по мне.

На долю секунды задержался.

И этого хватило, чтобы у меня сбилось дыхание, как бы я ни злилась.

— Я не играю, — ответил он.

— Тогда что?

— Решаю.

Седой советник при Эсвальде подался вперед.

— Дом может не принять такого решения.

— Дом уже слишком много пытается принять за меня.

Эсвальд скривился.

— Из-за женщины?

— Нет, — сказал Арден. — Из-за того, что вы все решили, будто имеете право использовать ее как рычаг.

Тишина.

Плохая.

Тяжелая.

Эсвальд медленно встал.

— Ты понимаешь, что этим рвешь не только возможный союз с моей дочерью?

— Да.

— И все равно?

— Да.

Два простых ответа.

И мне захотелось одновременно закричать на него и смотреть, не отрываясь.

Потому что это было то самое.

Не “не сейчас”.

Не “потом”.

Не “я подумаю”.

Ада.

Открытое.

При свидетелях.

Против удобства.

Против расчета.

Против дома.

Эсвальд перевел взгляд на меня.

И в нем уже не было просто неприязни.

Только холодная, расчетливая ярость человека, который только что понял: дело не в капризе, не в случайной слабости, не в красивой интрижке.

Дело серьезнее.

— Поздравляю, — сказал он мне. — Вы стали причиной очень дорогого отказа.

Я склонила голову набок.

— Не льстите себе. Ваш союз отказался от себя сам, если держался только на молчании.

Седой советник резко вдохнул.

Военный дернул щекой, будто прятал реакцию.

А Эсвальд посмотрел так, словно мысленно уже выбирал, в каком рву меня лучше утопить.

— Смелая.

— У меня тяжелые условия выживания.

— Или слишком много покровительства.

Вот тут Арден сделал шаг.

Один.

Но этого хватило.

— Достаточно.

Эсвальд перевел взгляд на него.

— Нет, Арден. Не достаточно. Ты вчера унизил мою дочь перед внутренним кругом. Сегодня ты ставишь ее место рядом с этой…

Он осекся.

Потому что Арден подошел ближе.

И я знала этот шаг.

Шаг, после которого он еще говорит спокойно, но уже все в комнате понимают: еще слово — и будет хуже.

— Осторожнее, — сказал он тихо.

Эсвальд сжал челюсть.

— Или что? Ты объявишь войну дому Эсвальдов ради кухарки?

Я почувствовала, как в комнате будто исчез воздух.

Потому что это и был тот вопрос, ради которого он сюда приехал.

Не союз.

Не Лиара.

Не оскорбление.

Цена.

Чего стоит имя Ардена, если поставить на одну чашу дом Эсвальдов, а на другую — меня.

И Арден ответил.

Не криком.

Не угрозой.

Просто.

Так, как он всегда говорил самую страшную правду:

— Если придется — да.

У меня под ногами будто на секунду качнулся пол.

Военный резко выпрямился.

Седой советник побледнел.

Эсвальд смотрел в