Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

— Потому что я женщина.

Он не ожидал.

Это было видно.

— При чем тут это?

Я посмотрела прямо.

— Потому что как только женщина становится для сильного мужчины не удобной, а важной, окружающие очень быстро объясняют это не его выбором, а ее виной.

В зале стало тише.

Даже стражники у стены, кажется, перестали дышать одинаково.

Илда смотрела на меня внимательно.

Не холодно. Хуже. Почти с признанием.

— Продолжай, — сказала она.

— Меня уже пометили. Мне уже подбросили ленту, кость и записку с намеком на Мирену. Меня уже обсуждают как угрозу крови дома. Теперь, если еще и покушение можно привязать к моей кухне, все складывается идеально. Я не человек. Я готовая легенда для вашего удобства.

Архивариус опустил взгляд в листы.

Потому что да. Именно так это и выглядело, когда произносишь вслух.

Варн сцепил пальцы.

— Ты считаешь, кто-то в доме намеренно повторяет узор Мирены?

— Нет.

Я помолчала.

Потом добавила:

— Я считаю, кто-то очень хорошо знает, что дом сам охотнее всего верит именно в такой узор.

Вот после этой фразы даже Хоран поднял на меня взгляд.

Тяжелый. Прямой. Без обычной кухонной отстраненности.

И я поняла, что попала туда, куда нужно.

— Хорошо, — сказал Варн. — Тогда следующий вопрос.

Конечно.

Куда же без него.

— Что между тобой и милордом?

В зале стало холодно.

По-настоящему.

Я даже не сразу услышала собственное сердце.

Просто стояла и смотрела на Варна.

На Илду.

На мужчин внутреннего круга.

Вот оно.

Вот ради чего этот суд и собирали.

Не соус.

Не яд.

Не покушение.

Им нужна была формулировка.

Рычаг.

Имя для моей вины.

— Это имеет отношение к подмене соуса? — спросила я.

Варн не отвел взгляда.

— Имеет отношение к мотивам тех, кто мог действовать через тебя или против тебя.

— Очень аккуратный способ лезть в чужую постель через внутренний круг.

Архивариус поморщился.

Кто-то из мужчин сдавленно втянул воздух.

Илда сказала:

— Отвечай.

Я перевела взгляд на Ардена.

Он стоял неподвижно.

Но я видела: если я сейчас дам слабину, если опущу глаза, если начну оправдываться — все.

Меня съедят.

Не сегодня, так завтра.

— Что между мной и милордом? — переспросила я.

— Да, — сказал Варн.

Я медленно выпрямилась.

— Между мной и милордом есть то, что вы все и так уже видите. И именно поэтому вам так страшно.

Тишина.

Одна секунда.

Две.

Три.

Илда не сводила с меня глаз.

Архивариус почти побелел.

Варн сжал челюсть.

— То есть ты подтверждаешь…

— Я подтверждаю, что если бы я была для него только кухаркой, этого суда не было бы. И вы это знаете.

Вот и все.

Сказано.

Не признание любви.

Не красивая сцена.

Но правда, которой хватило, чтобы комната треснула пополам.

Один из мужчин внутреннего круга резко повернулся к Ардену:

— Милорд, вы позволяете…

И именно тут он вмешался.

Не раньше.

Ровно в ту секунду, когда вопрос уже должен был ударить не по мне, а по нему.

— Я позволяю себе ровно столько, сколько считаю нужным, — сказал он.

Голос был низким. Спокойным. Без гнева.

Но каждый в зале понял: еще шаг — и будет хуже.

Гораздо.

— Это уже влияет на решения дома, — продолжил мужчина.

— На решения дома повлияло покушение, — ответил Арден. — И попытка сделать виновной ту, кто его сорвала.

— Никто не признал ее виновной.

— Тогда не задавайте вопросов так, будто исход уже написан.

Он говорил тихо.

Но у меня внутри все равно все стягивалось от этого голоса в тугой, горячий узел.

Потому что это было не просто заступничество.

Это было открытое признание того, что он уже не будет держать удобную дистанцию.

Ни для них.

Ни для себя.

И я, к сожалению, почувствовала вместе с ужасом еще кое-что.

Гордость.

Очень неправильную.

Очень женскую.

Очень опасную.

Варн поднял ладонь, останавливая ропот у стола.

— Достаточно. Вопрос не в том, испытывает ли милорд личную вовлеченность. Это и так очевидно. Вопрос в том, делало ли это Алину участницей покушения, инструментом покушения или его удобной жертвой.

Наконец-то.

Хоть кто-то в этой комнате еще помнил, зачем мы собрались.

— Жертвой, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Уверена?

— Да.

— Почему?

Я выдержала его взгляд.

— Потому что если бы хотели действовать через меня, не подбрасывали бы знаки Мирены. Не выводили бы меня на старый узор так грубо. Это делается не для союзника. Это делается для козла отпущения.

Илда медленно кивнула.

— Логично.

Архивариус провел пальцем по листу.

— И все же близость к милорду делает тебя фактором риска.

Я устало усмехнулась.

— Не спорю. Но это не делает меня отравительницей.

Хоран подал голос впервые за все заседание:

— На кухне она проверяла соус трижды. Я видел.

Все посмотрели на него.

Он даже не дрогнул.

— И?

— И если бы хотела убить, выбрала бы не тот способ, который сама же заметит первой.

Я посмотрела на него.

Он не встретил взгляда. Смотрел в стол. Но сказанного уже хватило.

Вот так.

Не красиво.

Не громко.

Но в нужную минуту.

И я это запомнила.

После этого зал будто слегка сдулся.

Не в мою пользу окончательно.

Но против меня — уже не так уверенно.

Варн обменялся взглядом с Илдой.

Потом произнес:

— Внутренний круг не находит оснований считать Алину прямой участницей покушения.

Я не выдохнула.

Рано.

Слишком рано.

— Однако, — продолжил он, — учитывая угрозы, старые знаки и чрезмерное влияние ее присутствия на текущий баланс дома…

Вот.

Конечно.

Нельзя же отпустить женщину без нового поводка.

— …Алина признается фигурой повышенного риска и до дальнейшего выяснения остается под личной защитой милорда без права свободного перемещения по западному и нижнему крылу.

Я медленно закрыла глаза.

Прекрасно.

Оправдали.

И тут же официально заперли.

Суд над кухаркой, как и обещано.

Только не топором.

Формулировкой.

— Еще что-нибудь? — спросила я, открывая глаза.

Варн нахмурился.

— Что именно?

— Может, клеймо? Колокольчик на шею? Чтобы совсем уж не потеряться в вашей заботе.

— Не ерничай.

— А вы не называйте клетку защитой.

Тут Арден встал.

Медленно.

И все в зале сразу поняли: хватит.

— Достаточно, — сказал он.

Илда посмотрела на него долгим взглядом.

— На сегодня — да.

— На сегодня