Варяг IV - Иван Ладыгин

Боёк был выкован из стали, которую отец выплавил из болотной руды. Три дня и три ночи они колдовали над горном, не смыкая глаз, пока металл не запел. А когда старик впервые поднял молот над наковальней и опустил — железо отозвалось таким чистым, высоким звоном, что Торгрим тогда пустил слезу. Он не знал, что металл может петь. Но отец доказал ему обратное…

Кузнец взвесил молот на руке и улыбнулся… Даже сейчас дух его предков был рядом — это успокаивало и настраивало на нужный лад…

На полке, у двери, стоял глиняный горшок с пламенем Суртра. Торгрим сунул его за пояс. Рюрик говорил, что это оружие последнего шанса. Торгрим усмехнулся. Похоже, сегодня был тот самый случай.

Выходя, он задержался на пороге, как скальд перед последним аккордом… Обернулся. Мазнул взглядом по горнам и наковальне, коснулся сердцем инструментов, развешанных по стенам…

— Прощайте, друзья… — сказал он с тихой грустью. — Прощайте…

И переступил порог…

Улица опрокинулась, ударила в голову шумной волной…

Женщины бежали к штольням, прижимая к груди кричащих младенцев — тех, кто ещё не умел бояться, но уже чувствовал страх кожей. Старые мастера, согнутые годами и горнами, ковыляли за ними, а зелёные мальчишки и девчонки поддерживали их под локти, словно те были древними кораблями, идущими в последнее плавание. Торгрим знавал каждого. Каждое лицо было для него как зарубка на рукояти молота — не спутаешь и не забудешь. Он был с ними на свадьбах, когда мед лился рекой, а невесты краснели ярче заката. Он давал их детям имена, которые те пронесут до кургана. Он точил их топоры, чтобы зимой дрова кололись легче, а летом — враги. И теперь он стоял между ними и смертью, потому что должен был дать им время…

— К стене! — пророкотал он. — К бреши! Все, кто может держать оружие — ко мне!

Кузнецы, подмастерья и рудокопы хлынули к нему единой волной. Их было крайне мало — человек тридцать… Не больше. Их мозолистые руки, отвыкшие от тяжести убийства, крепко сжимали топоры и мечи. Торгрим посмотрел на них — и у него сжалось сердце. Тут стояли мальчишки, у которых ещё не было права умирать. Стояли старики, у которых это право уже давно наступило. И не было ни одного, кто не являлся бы воином…

— Слушайте, братья! — начал старый кузнец. — Они пришли забрать то, что мы строили! И если мы отдадим им это, нас всё равно убьют! Поэтому готовьтесь продать свои жизни подороже! И не смейте продешевить! А то в Вальхалле я с вами за один стол не сяду!

Вокруг зазвучали мрачные смешки и ругань, а Торгрим перевел дух.

— Мы задержим их здесь, у бреши. Пока женщины и дети не уйдут в штольню. А когда они уйдут — мы не побежим. Мы умрём. Но умрём так, что они запомнят этот день до самой своей смерти! Мы напишем свою сагу кровью на их шкурах! Боги обязательно это увидят! И откроют перед нами свои пиршественные залы!

Словно заслышав его слова, всадники на холме двинулись.

Они спускались с неторопливой ленцой и ни капельки не сомневались в победе. Копыта взбивали землю, комья грязи летели в стороны, воздух наполнился топотом, ржанием, звоном сбруи. Торгрим насчитал около полусотни в первой волне. На фоне их стройных, закованных в кольчуги рядов его три десятка ремесленников выглядели жалко. Как горстка углей перед лесным пожаром.

Он шагнул вперёд. Отцепил от пояса топор, взвесил на руке, поймал баланс — и метнул.

Топор рассёк воздух, пропел сталью и вошёл в голову первого всадника. Лезвие пробило шлем, мозги выплеснулись из пролома розовой, дымящейся массой. Всадник дёрнулся, замер, рухнул с кобылы. Кони заржали, смешались, строй дрогнул и посыпался. Двое лучников с башен стали осыпать нападающих стрелами…

— Хороший бросок, — сказал кто-то рядом.

Торгрим хмыкнул и поудобнее перехватил молот.

Первый всадник влетел в провал — огромный детина с секирой, нацеленной прямо в грудь кузнеца. Старик шагнул навстречу, ушёл вниз, пропуская лезвие над головой, и обрушил молот на колено коня.

Хруст разнёсся по утрамбованной земле. От этого звука свело желудок. Кость коня подломилась под молотом, как переспелая груша, — и животное рухнуло, взметнув фонтан грязи. Всадник перелетел через голову лошади и глоткой рухнул на чьё-то копье. Кровь хлынула во все стороны, как вино и порванного бурдюка. Она залила лицо Торгрима тёплой и солёной волной. Он облизал губы, по-волчьи оскалился и вдруг дико запел, обрушивая молот на очередного врага:

' БУМ! БУМ! БУМ!

Вставай, кузнец, Вальхалла ждёт!

Пришёл тот день! Пришел тот час —

Поднять свой молот против орд,

Сковать из смерти добрый пляс!

БУМ! БУМ! БУМ!

БАМ! БАМ! БАМ!'

Песня рождалась из жужжания слепней над полем боя, из шелеста сухого вереска под ногами, из звона стали, который перекрыл стук его собственного сердца.

БУМ! БУМ! БУМ! — это был ритм молота, бьющего без устали. Ритм крови, пульсирующей в каждой свежей ране. Ритм того, что кузнецы называют «певучим железом»: когда металл сам подсказывает, куда бить, потому что знает, где враг тоньше и слабее…

- БАМ! БАМ! БАМ!

Вторая волна ударила сильнее. Торгрим крутанулся, молот описал дугу — и голова очередного викинга взорвалась кровавыми ошметками: тело бедолаги громко обделалось и успело сделать два шага, прежде чем рухнуть на трупы своих друзей. Молот опустился на грудь второго — и рёбра несчастного сложились внутрь, костяные осколки нашпиговали лёгкие, превратив их в решето. Кровь хлынула изо рта пузырящейся массой, потому что лёгкие пытались кашлять, но кашлять было уже нечему. Третий попытался ударить мечом в бок, но Торгрим перехватил лезвие молотом, скрутил, вырвал оружие из рук и тут же вогнал обух в лицо.

- БУМ-БУМ! БАМ-БАМ!

Нос провалился. Зубы брызнули в стороны. Торгрим ударил еще раз — и голова треснула, как переваренное яйцо.

Четвёртый ударил в спину. Меч вошёл мягко, почти нежно — Торгрим почувствовал, как лезвие скребёт по ребру, и замер. На миг. Потом развернулся с рыком, схватил врага за горло и швырнул на землю. Тот упал на спину, а кузнец навалился сверху, придавил коленом грудь. Он сунул два пальца в рот противнику и рванул вниз — челюсть треснула, враг забился, захлёбываясь кровью и ужасом. Торгрим вытер пальцы о его же кольчугу,