Варяг IV - Иван Ладыгин

Старуха шла медленно, опираясь на посох. Ставр плелся следом, окидывая всех тяжелым и недобрым взглядом.

Они остановились перед очагом.

— Рюрик прав! И так угодно богам. — сказали они хором. — Мы бросали руны. Мы это видели!

По залу пробежали последние неуверенные шепотки.

Я поклонился старикам, и они исчезли так же внезапно, как и появились. Шум вернулся, но он был уже более почтительным.

Я поднял кубок.

— Будем дружны, братья и сестры! Будем вместе! Скол!

— СКОЛ! — заорала толпа.

Люди обнимались, хлопали друг друга по плечам. Напряжение таяло, как льдинка на летнем солнце.

Сделав несколько больших глотков, я остановился и подождал, пока не стихли все голоса.

— Также, помнится, я обещал вам походы… — сказал я. — Но судьба неумолима! Этой весной мы были слишком слабы для этого шага… Как и летом…

Молодые викинги смотрели с жадным вниманием. Старые — с недоверием. Но слушали все.

— Обещаю вам, что этой зимой мы не будем сидеть у очагов. Мы будем готовиться. Мы создадим флот, какого не видел весь Север! И только тогда мы пойдем на Ларсгард! Мы возьмем его отвагой и хитростью! И те, кто выживет, станут не просто богаче — они станут легендами. Их имена будут петь скальды, пока стоят эти стены.

Я покачал кубок в руке. Мед заискрился ярким золотом…

— Я не обещаю вам легкой победы. Я не обещаю вам, что все вернутся. Война есть война. Но я обещаю вам славу. Я обещаю вам добычу. Я обещаю вам, что ваши дети будут гордиться вами!

Я поднял кубок.

— Я пью за будущую победу единого Буяна! Скол!

— СКОЛ! — заорал Эйвинд.

— РЮРИК! — подхватили остальные.

Молодёжь вскочила, будто прилив подхватил их скамьи, — застучали кулаками по столам, зазвенели кубки, закричали глотки. Что до старых хёвдингов, то они пили молча, однако в их глазах разгорался алчный блеск…

Но больше всего меня удивил Колль. Старик улыбнулся мне, будто вспомнил что-то давно забытое. Он прижал руку к сердцу, словно проверял, бьётся ли оно ещё, и медленно поклонился. Обычно, так кланялись уходящему дню, когда знали, что завтра взойдёт новое солнце…

И это обнадёживало меня…

Глава 14

* * *

Колль вышел из дома, когда звёзды ещё не погасли, а море залива было чёрным, как расплавленный обсидиан. Он шёл по безымянной улочке Буянборга, старательно огибая лужи: ночью прошёл дождь, и теперь в воздухе витала тяжелая сырость. Сапоги чавкали по грязи, плащ намок, а ветер вышибал слезу из глаз…

Мысли старика перекатывались острой галькой: он вспоминал пир недельной давности. Рюрик тогда при всех сжёг списки заговорщиков и подписал себе смертный приговор… Настоящий конунг никогда бы так не поступил! Он не стал бы забывать имена врагов. Напротив. Он бы вырезал их на клинке, чтобы помнить, кому мстить.

А этот выскочка…

Колль усмехнулся в бороду и презрительно сплюнул на землю. Устроил целое представление, как южный скоморох на ярмарке. «Я прощаю вас, братья и сёстры! Будем жить дружно!» Тьфу ты!

Но больше всего Колля разозлил этот «памятник», который Рюрик установил на главной площади Новгорода.

Обычная фигура из камня, глупая надпись рунами, а вокруг — клумбы с полевыми цветами, за которыми ухаживают рабы. Люди ходят, глазеют, дети тычут пальцами. «Дедушка, а кто это? — Это герои, внучек. Они погибли, защищая свой дом. — А почему они такие старые? — Потому что старики тоже могут быть героями».

Колля выворачивало от этого умиления.

Он помнил тех стариков. Со многими из них он был знаком. Он знал, что им не нужен был этот проклятый памятник. Ему он во всяком случае точно не пригодился бы в Вальхалле. Колль знал, что старым викингам нужна была месть. Им нужно было, чтобы их внуки выросли с топорами в руках и порубили всех, кто пришёл на их землю. А вместо этого — цветочки, клумбы и приторные речи про единство и прощение.

Хмурясь и бубня себе что-то под нос, Колль дошагал до одиноких причалов. Рыбацкие лодки качались на лёгкой волне, скрипели снасти, где-то в темноте тоскливо кричала чайка, будто чуяла недоброе, — дурёха… Колль свернул к старому складу, что стоял на отшибе. Здесь пахло тухлой рыбой и соленой водой, из щелей в досках тянуло холодом. Он остановился, огляделся. Никого. Только тени да тихое дыхание моря.

— Ты один? — звякнул голос из темноты.

— А ты как думаешь? — огрызнулся Колль, хотя внутри кольнуло: всегда неприятно, когда тебя видят раньше, чем ты — собеседника. — Давай выходи на свет.

Из-за угла склада выступила высокая и сутулая фигура. Незнакомец кутался в тёмно-синий плащ с глубоким капюшоном. Лицо закрывал шерстяной платок, видны были только глаза — внимательные, холодные, с прищуром человека, привыкшего считать чужие монеты и чужие жизни.

— Долго ты еще прятаться будешь?

— Терпение, Колль, — голос был приглушён тканью, но в нём слышалась усмешка. — Не каждый день я выбираюсь в такую рань. Люди видят, запоминают, перешёптываются. А нам сейчас не нужны лишние языки.

— Языки всегда можно отрезать. — проворчал Колль.

— Но не слухи, которые они рождают… — возразил загадочный тип, выходя на свет.

— Он дурак, — сказал Колль глухо. — Думал, что сжёг списки — и всё забыто. Что мы все теперь заживём дружно, как в саге про братьев-близнецов. А жизнь — не сага. В жизни побеждает тот, кто готов испачкать руки.

— Ты прав, — кивнул незнакомец. — Конунг слаб. Слишком мягок. Слишком много думает о будущем, о детях, о мире. Викинг не должен быть таким. Викинг должен быть как меч — острым, холодным и безжалостным. А он пытается лечить то, что следовало бы рубить с плеча.

— Вот именно! — оживился Колль. — Я с первого дня говорил, что он проклятый чужеземец! А что он сделал? Построил городишко на костях Гранборга, обложил нас налогами да заставил пахать как рабов. И мы ещё должны благодарить его за это? Целовать ему пятки?

— Некоторые целуют.

— Это пока что, — Колль усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Но всему есть предел. Люди устали. Они хотят жить по-старому — с топором в руке и с