Варяг IV - Иван Ладыгин

Он хотел сказать что-то еще, извиниться, объяснить, что это не со зла, что он просто…

Но не успел.

Лейф возник будто из воздуха.

Огромный, плечистый, лицо перекошено яростью. Он стоял между Бергом и Зельдой, заслоняя ее собой, и его тень падала на пьяного парня, накрывая его с головой.

— Что ты только что сказал? — пророкотал ярл Альфборга.

Берг попятился, уперся спиной в стол, за которым только что пил. Кубки зазвенели, опрокинулись, мёд потек по столу, капая на пол.

— Я… не хотел… — пробормотал он.

— Ты назвал мою женщину шлюхой, — сказал Лейф. — При всех.

Ингунн бросилась между ними.

— Лейф, стой! Он пьян! Он не соображает, что говорит!

Лейф осторожно отстранил ее.

— Уйди, — сказал он. — Это не твоя драка.

— Я не хочу драться! — закричал Берг. — Я…

Ингунн размахнулась и ударила его по щеке.

— ПРОСНИСЬ, ДУРАК! — закричала она. — Ты позоришь себя!

Берг не помнил, как его рука схватилась за нож. Лезвие блеснуло в свете факелов, и кто-то крикнул: «Стой!»

Но он не слышал.

Перед ним вырос проклятый Эйвинд.

— Опусти нож, парень, — сказал он спокойно. — Не делай глупостей.

— Это всё из-за тебя! — заорал Берг. — Ты во всём виноват! Ты…

Но договорить он не успел. Лейф отодвинул Эйвинда плечом и метнулся к Бергу — быстро, как удар молнии. Рука взметнулась вперёд, пальцы сомкнулись на лезвии.

Кровь хлынула из ладони Лейфа — густая, горячая, залила запястье, закапала на пол. Но ярл Альфборга даже бровью не повёл. Лицо оставалось спокойным, будто боль была не про него. Берг смотрел на эти пальцы, сжимающие его нож, и в его глазах рос ужас.

— Ты хотел крови? — спросил Лейф. — Так получай.

Свободной рукой он ударил Берга в лицо.

Хрустнул нос. Звук был сочным, мокрым — таким, какой бывает, когда спелый арбуз бросают на камень. Кровь хлынула из ноздрей Берга, заливая подбородок, рубаху, смешиваясь с потом. Он замычал, попытался вырваться, но Лейф держал крепко — и за нож, и за глотку.

— Этого достаточно? — спросил Лейф.

Берг зарычал от унижения.

— Хм… — Лейф задумался на мгновение. — Наверное, всё же недостаточно. Ты назвал мою женщину шлюхой! Ты угрожал моему другу!

Он вырвал нож из рук Берга. Лезвие вышло из его ладони с тем же влажным, чавкающим звуком, с каким входит в тело. Кровь брызнула сильнее, но Лейф даже не посмотрел на рану — только перехватил клинок поудобнее. В глазах его вспыхнуло что-то холодное, безжалостное.

Лезвие вспороло Бергу грудь и вошло прямо в сердце — легко, почти без сопротивления, будто тот уже давно был пустым внутри. Кровь потекла — не фонтаном, как в сагах, а просто вылезла тёплой и липкой жижей, затекла под рукав, закапала с подбородка, смешалась с потом на груди. Берг открыл рот, чтобы заорать, но издал только влажный хлюпающий звук — как сапог, вытаскиваемый из грязи, как последний вздох утопленника. А потом, сквозь красную пелену, он увидел Колля.

Старик сидел в тени за дальним столом, не шевелясь. Его седая борода с серебряными кольцами тяжело лежала на груди, и одно из колец тускло блеснуло в свете факела. Колль медленно поднял кубок — не спеша, с достоинством, как поднимают тост на поминках. Его губы шевельнулись, но Берг не услышал слов — только увидел, как старик кивнул. Мол, молодец, парень, славно поработал. Теперь ты своё отслужил.

Берг хотел выдохнуть что-то злое — проклятие, имя, укор, — но вместо этого из горла вырвался только булькающий хрип, и кровь потекла из уголка губ тонкой горячей струйкой, заливая подбородок. Лейф выдернул нож с коротким влажным звуком — как пробка из бочки. Кровь хлынула с новой силой, толчками, заливая пол. Берг сложился сам в себя — сначала на колени, с глухим ударом костей о доски, потом завалился на бок, как мешок с сырой картошкой. Глаза остались открытыми, пустыми, смотрели в потолок, будто считали балки — одну, вторую, третью. Рот приоткрыт, язык синий, из уголка губ всё ещё сочится тонкая красная нитка. Тело дёргалось ещё несколько секунд — ногами, пальцами, животом, — потому что не знало, что уже всё кончено. Потом затихло.

В зале, казалось, даже факелы перестали трещать. Только капли с ножа падали на пол, каждая — как удар маленького молоточка. Кап. Кап. Кап.

* * *

Я степенно разговаривал с Асгейром о запасах провианта…

Хоть лето и стояло в самом соку, забывать о зиме не стоило… Мы сидели за столом у дальней стены, пили мёд из тяжёлых рогов и водили пальцами по берестяным грамотам. Пахло от старика лошадиным потом и странной смесью крови и оружейного масла, которая бывает только у воинов, переживших десятки зим.

— Рюрик, — ворчал он, щурясь на мои каракули. — Что это за загогулина? Я такой отродясь не видел. Ты что, руны придумываешь на ходу?

— Это «три», Асгейр. Три воза ячменя. А это «восемь» — бочек с вяленой рыбой.

— Ничего не понимаю. Ты бы лучше на пальцах или камнях считал, как все нормальные люди. Камень не врёт.

Он был хорошим воином и верным другом, но с моими цифрами он не ладил. Викинги считали дюжинами, зарубками на палках, сжимали кулак и загибали суставы. Мои «ноль» и «восемь» казались им колдовством.

Я отхлебнул мёда и уже открыл было рот, чтобы прояснить ситуацию, когда к нам подвалил молодой викинг.

Парень был пьян — не в стельку, но на грани, когда язык ещё слушается, а тормоза уже нет. Он ткнул пальцем в бересту и заорал:

— Асгейр, ты что, грамоту изучаешь? Скоро жену свою учить будешь?

— Вали отсюда, Халльгрим. Пока цел.

— А что я такого сказал? — парень развёл руками, изображая обиду. — Я ж по-доброму.

— Вали, — повторил Асгейр, и в его голосе зазвенел меч, от чего Халльгрим мгновенно протрезвел и исчез в толпе.

— Вот и поговорили, — усмехнулся я, поднимая рог. Асгейр усмехнулся в ответ, и мы чокнулись. Мёд плеснулся через край, упал на бересту, смешался с цифрами. Асгейр выругался, вытер пальцы о штаны и снова уставился в грамоту.

— Так что там с рыбой? —