История Спартака - Сергей Свой

добычи, а для устрашения. Они выйдут из Самния и пройдут маршем через Луканию и Апулию, к самому побережью Адриатики, уничтожая по пути все римские опорные пункты, сжигая виллы, освобождая рабов. Этот «огненный путь» должен был выполнить несколько задач: не дать армии закиснуть, окончательно перерезать коммуникации между Крассом и югом Италии (где должен был высадиться Митридад), и – что самое важное – создать у Рима иллюзию, что Спартак бежит на восток, к морю, возможно, чтобы сесть на корабли. Это должно было отвлечь внимание от истинной цели – будущего совместного удара на Рим с юга.

Начало похода стало громоподобным. «Железный легион» впервые выступил в полном, пусть и разношёрстном, но блестящем (после чистки и полировки) вооружении. Они шли стройными рядами, под дробь барабанов, и вид этой дисциплинированной, грозной силы, уже не похожей на банду, внушал ужас врагам и гордость своим. За ними тянулись «Ударные когорты» и «Летучие», а также огромный обоз «Народного ополчения».

Они сносили всё на своём пути. Мелкие гарнизоны разбегались, едва заслышав весть об их приближении. Виллы пылали. Десятки тысяч новых освобождённых рабов примыкали к походу, тут же получая оружие из захваченных запасов и вливаясь в стройные ряды. Армия Спартака, как снежный ком, катилась по Апулии, набирая силу и мощь.

Именно в эти дни к Спартаку пришло новое видение. Яркое, болезненное. Он увидел не берег Бруттия с высаживающимися солдатами в странных, восточных доспехах. Он увидел другое. Узкое ущелье. Знакомое. И в нём – запертую, обречённую армию. Но это была не его армия. Это были римляне. Легионы под красными стягами. И сверху, с высот, на них сыпались не камни, а дождь из стрел и чего-то липкого и горящего. А командовал этим побоищем не он. Человек в рогатом шлеме, с лицом, похожим на хищную птицу. И голос, звеневший у него в голове: «Третья птица клюёт падаль… но иногда падаль может дать отпор».

Он не понял до конца, что это значит. Предупреждение? Или указание на то, что Помпей (третья птица) уже близок и его тоже можно заманить в ловушку?

Через пять недель великого марша, когда армия уже подходила к городку Канузий в Апулии, от цепочки сигнальщиков пришла долгожданная весть. Не огнём, а специальным шифром, известным только Дазию и Спартаку: «Орёл прилетел. Два крыла. Ждёт на скале».

Митридад высадился. Его армия – в Италии.

Спартак приказал остановить поход. Они разбили грандиозный лагерь на равнинах близ Канн, там, где когда-то Ганнибал разгромил римлян. Символичное место. Здесь они должны были дождаться гонцов от царя и согласовать дальнейшие действия.

Ожидание теперь было другим – напряжённым, но полным предвкушения. Игра вступила в финальную стадию. Молот Спартака и наковальня Рима были готовы к удару. Оставалось только синхронизировать движение двух гигантских сил и обрушить их на сердце империи, зная, что после этого удара мир уже никогда не будет прежним. И что в груди каждого воина, от бывшего раба до фракийского ветерана и греческого философа на службе понтийского царя, билось одно и то же чувство – смесь ужаса, ярости и надежды на то, что они творят историю, даже если эта история будет написана кровью и огнём.

ГЛАВА 22. ГНЕВ ОРЛА И КРОВЬ ОРЛЁНКА

Известие о смерти сына достигло Марка Лициния Красса в его ставке под Луцерией. Гонец, покрытый пылью и смертельной бледностью, не осмелился передать свиток. Он просто рухнул на колени и выложил на походный стол окровавленный, обугленный по краям кусок плаща с фамильной застёжкой в виде краба – личный знак молодого Марка. И сообщил, выкрикивая слова сквозь рыдания ужаса: «Легион разбит… знамя утрачено… командир пал… голова… его голова…»

Красс не закричал. Не стал крушить мебель. Он замер. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную расчётливость, стало похоже на маску из желтоватого мрамора, в которой только глаза были живыми – два чёрных угля, пылающих абсолютной, бесконечной ненавистью. Он медленно поднял руку и смахнул со стола застёжку, как будто это была сорвавшаяся клешня насекомого.

– Кто? – спросил он одним словом, и воздух в палатке стал ледяным.

– Спартак, – прошептал гонец. – Он лично… его видели со знаменем… и с…

– Довольно.

Красс отвернулся к карте Италии, висевшей на стене. Его пальцы, тонкие и цепкие, сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

– Варинию приказ: оставить позиции в Самнии. Сосредоточить все силы и двигаться на юго-восток, в Апулию, перекрывая путь к морю. Он больше не осаждает. Он загонит. Мне всё равно, сколько людей он потеряет. Он должен гнать эту сволочь на меня.

– Но… стратег, армия Спартака уже в Апулии, под Канузием, и по разведке…

– МНЕ ВСЁ РАВНО! – голос Красса впервые сорвался на крик, резкий, как удар бича. Он тут же овладел собой, но тишина, последовавшая за его окриком, была страшнее любого шума. – Он убьёт моего сына? Хорошо. Я убью его мечту. Его армию. Его самого. И каждого, кто был рядом с ним. До последнего раба. До последнего младенца в их лагере. Децимация была цветочками. Я покажу им, что такое настоящий Римский гнев.

Но Красс был не единственным, кто получил весть. Быстрее официальных курьеров, по тайным тропам самнитов и через сеть «Теней», новость достигла Гнея Помпея, чья флотилия уже приближалась к италийскому побережью в районе Анконы. Помпей, «Великий», покоритель Испании и ликвидатор пиратов, человек, видевший себя вторым Александром, воспринял известие иначе. Не как личную трагедию (сын Красса был ему глубоко безразличен), а как оскорбление. Оскорбление римскому оружию, его собственной славе и историческому моменту. Он спешил, чтобы собрать лавры победы над восставшими рабами, а эти самые рабы осмелились разбить целый легион и убить сына коллеги? Это делало их опаснее, значимее. Это значило, что его собственная победа будет ещё весомеей. И ещё – это значило, что Красс, его вечный соперник в борьбе за влияние, потерпел жестокое поражение. Что открывало перед Помпеем блестящие возможности.

На совете в своей адмиральской каюте Помпей, попивая разбавленное фалернское вино, изложил свою точку зрения избранным легатам:

– Красс проявил некомпетентность. Он позволил банде беглых гладиаторов превратиться в армию, способную на такое. Сенат в панике. Народ ропщет. Момент для решительных действий настал. Мы высаживаемся не для того, чтобы помогать Крассу загонять скот в загон. Мы высадимся и нанесём сокрушительный удар. Тот, который сразу решит всё. Мы найдём эту армию и раздавим её в открытом поле. И Рим будет знать, кому благодарить за спасение.

– Но если Красс уже движется… – осторожно начал