Лаосский Гамбит - Сим Симович

— Матерь божья… — Кабыздох, наблюдавший за этой картиной, в шоке почесал затылок, сдвинув бандану. — Энтузиазма море, командир! Чистый, незамутненный пролетарский порыв! Но тактики — ноль. Они ж кучкуются, как слепые котята у миски с молоком.

— Одной мины-лягушки или удачно брошенной гранаты М67 хватит, чтобы накрыть весь этот славный коллектив разом, — бархатно констатировал Арнольд Арчибальдович, скрестив руки на груди. Сапер с профессиональной грустью смотрел на сбившуюся за бревном троицу. — Джентльмены совершенно не ценят личное пространство. И не понимают концепции разлета осколков.

Нестор Шульга, чистивший свою СВД неподалеку, тихо добавил, не отрываясь от ветоши:

— Сектора обстрела не перекрыты. Правый фланг голый. Пока они так лежат, янки зайдут сбоку и вырежут их ножами, как овец на заклании.

Хмельницкий достал зажигалку «Zippo», щелкнул крышкой, высекая искру, и глубоко затянулся сигаретой. Рязанец смотрел на лаосцев без злобы, но с жестким прагматизмом.

Эти парни выживали в джунглях месяцами. Они умели ставить коварные ловушки, могли питаться кореньями и спать в грязи. У них было огромное, горячее сердце, полное ненависти к американцам. Но в открытом бою с профессиональными наемниками ЦРУ или рейнджерами они были просто пушечным мясом. Обычные крестьяне, взявшие в руки ржавые стволы.

— Отбой учебной тревоги! — скомандовал офицер.

Нгуен перевел. Партизаны, тяжело дыша и отряхиваясь от земли, нехотя поднялись и снова сбились в кривую шеренгу. Кхам смотрел на Семена с ожиданием, словно ученик на строгого учителя. Он прекрасно понимал, что экзамен они провалили с треском.

— Значит так, славяне, — Хмельницкий повернулся к своим бойцам. — Диспозиция ясна. Если мы возьмем их с собой на боевые прямо сейчас, они погибнут в первые же десять минут. А нам нужны не трупы, нам нужна боеспособная пехота. Мы не сможем вечно вшестером рвать коммуникации янки. Рано или поздно нас зажмут. Эти семеро должны стать костяком нашей новой армии. Сержантами, которые потом поведут в бой других.

— Предлагаешь устроить им курс молодого бойца, шеф? — деловито уточнил Скобарь, собирая затвор французского автомата, который после чистки и смазки наконец-то начал щелкать с приятным металлическим звуком.

— Именно, Ваня. Жесткий, кровавый и беспощадный советский КМБ. Забудьте про женевские конвенции. Будем ломать крестьянскую дурь и лепить из них солдат, — командир затушил сигарету о каблук. — Распределяем роли. Петрович!

— Я! — санинструктор выглянул из-под своего навеса, где как раз бинтовал ногу Зимину.

— На тебе физика и выносливость. Чтобы через неделю эти дистрофики бегали по джунглям с мешками камней за спиной и не задыхались. Гоняй их до седьмого пота. Если кто упадет — поднимай своими фирменными методами. Разрешаю угрожать клистиром через переводчика.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант! — плотоядно ухмыльнулся Пилюля, потирая руки. — Я из них всю тропическую лень выбью. Будут летать быстрее американских истребителей!

— Скобарь, — продолжил раздачу задач рязанец. — На тебе огневая подготовка. Научи их стрелять не в белый свет как в копеечку, а прицельно. Объясни, что за оружием надо следить лучше, чем за собственной женой.

— Будет исполнено. Я им этот Дегтярев заставлю с закрытыми глазами за пятнадцать секунд собирать, — сурово кивнул пулеметчик.

— Кабыздох. Ты у нас штурмовик. Ставишь им тактику ближнего боя. Передвижение двойками, тройками, прикрытие флангов, штурм укреплений. Выбей из них привычку сбиваться в стадо.

— Понял, шеф! — гигант радостно хрустнул пудовыми кулаками. — Вдолблю им диалектику правильного охвата! Заставим буржуев умыться кровью!

— Арнольд. На тебе основы выживания на заминированной территории и инженерное дело. Объясни, куда не надо наступать и за что не надо дергать.

— Приложу все усилия, командир, — изящно кивнул аристократ, поправляя воротник тельняшки. — Привью этим джентльменам уважение к бризантным взрывчатым веществам.

Хмельницкий шагнул к замершему строю лаосцев. Офицер остановился прямо напротив Кхама, глядя ему в глаза.

— Нгуен, переводи, — чеканя каждое слово, произнес инструктор. — Вы умеете прятаться. Вы умеете умирать. Но вы совершенно не умеете воевать. Забудьте всё, что вы знали раньше. С этой минуты ваша жизнь, ваш сон и ваш пот принадлежат мне и моим людям. Будет тяжело. Будет больно. Вы будете проклинать тот день, когда встретили нас.

Вьетнамец перевел слова с пугающей, стальной интонацией. Лица партизан вытянулись, но никто не отвел взгляда. В их глазах читалась упертая, фанатичная готовность.

— Но если вы выдержите, — голос Семена немного смягчился, но остался таким же твердым. — Если не сломаетесь, то мы сделаем из вас настоящих солдат. И тогда янки начнут бояться вас так же, как боятся нас.

Рязанец выдержал короткую паузу, позволяя смыслу сказанного осесть в головах союзников, а затем резко, на выдохе скомандовал:

— Скобарь! Принимай пополнение. Начинайте занятия. Время пошло.

Псковский богатырь поднялся, закинул на плечо свой тяжелый «Печенег» и медленно, вразвалочку подошел к замершим партизанам.

— Ну что, пролетарии, — басовито, с угрожающей лаской прогудел Иван Михайлович, выразительно похлопав по стволу пулемета. — Добро пожаловать в ад. Равняйсь! Смирно! На-а-а-право! Бегом марш!

И лаосские джунгли впервые содрогнулись от тяжелого, размеренного топота советской солдатской муштры.

Солнце только начало прогревать влажный воздух джунглей, а на небольшой поляне возле ручья уже разворачивалось действо, достойное лучших традиций советских учебных частей.

Семеро партизан Патет Лао выстроились в одну, не слишком ровную шеренгу. Вчерашняя сытость сменилась нервной дрожью. Перед ними, широко расставив ноги-тумбы и уперев пудовые кулаки в бока, возвышался Иван Михайлович Скобарь.

Псковский богатырь молча, тяжело дыша через нос, прохаживался вдоль строя. Его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, сейчас метал молнии.

Чуть в стороне, прислонившись к стволу баньяна, стоял капитан Нгуен, готовый переводить каждое слово русского гиганта. А с другой стороны поляны, сидя на ящиках, за экзекуцией с улыбками наблюдали Кабыздох и Хмельницкий.

Скобарь резко остановился перед молодым лаосцем, держащим в руках потертый французский пистолет-пулемет. Десантник протянул огромную ладонь.

— Дай сюда, — глухо скомандовал пулеметчик.

Партизан, не дожидаясь перевода, судорожно вцепился в оружие, не желая отдавать его чужаку. Это был рефлекс человека, для которого ствол означал жизнь. Но Иван Михайлович просто сжал пальцы на цевье и легко, словно отбирая у ребенка пластиковую игрушку, выдернул автомат из рук азиата.

Богатырь брезгливо осмотрел затвор, провел пальцем по ствольной коробке и продемонстрировал строю подушечку, густо испачканную черной копотью вперемешку с рыжей ржавчиной