Там леший бродит - Игорь Николаевич Конычев

— Красота, — оценил я и поглядел на высунувшихся из-за двери Антипку и домового. — Кузьмич, — попросил я. — Будь другом, принеси хреновуху. У меня был тяжелый вечер.

20. Корни скверны

Утром я попросил Варвару и Антипку погостить ещё немного, а сам собрался в путь. Несмотря на моё спокойствие, Забава каким-то непостижимым образом учуяла подвох и всё пыталась вызнать, куда я собрался, зачем и когда вернусь? Я отвечал отговорками и ссылался на необходимость проведать лес. Вот только не уточнил, какой именно.

Варваре и вовсе хватило одного взгляда, чтобы понять, что я что-то скрываю. Нюхом что ли учуяла? Или я настолько паршивый врун? Стоило выйти за порог, как волчица приблизилась и тихо сказала:

— Куда бы ты ни шел, не вздумай там помирать. Я не собираюсь за твоей гостьей вечно приглядывать. Мне и братца хватает.

Ответить я не успел, так как из дома уже вышли Забава с Антипкой. Парня мои заботы не слишком интересовали, и он уже побежал играть с Пирожком, который вдруг проникся к ребенку дружбой. Наверное, потому что молодой волколак был самым искренним, смешливым и непосредственным из всех присутствующих. Животные такое ценят. В спасённом мной псе всё еще оставалась некая настороженность, но от агрессии не осталось и следа. Вот бы коту-манулу у него поучиться. Кстати, где он?

Я огляделся, но не увидел и не почувствовал Ганнибала. Наверное, удрал куда-то при первой же возможности. Как бы не пришлось снова его из беды вызволять.

— Может, тебе еды в дорожку собрать? — спросила не находившая себе покоя царевна. По утру она облачилась в легкую походную одежду, которую принесла Варвара. Все практичные вещи пришлись впору, так что теперь гардероб Забавы заметно расширился.

— Лес даст мне всё, что потребуется, — успокоил я девушку. — Не переживай.

Царевна покачал головой.

— Неспокойно мне, Яр. Будто беду чую.

Фыркнув, Варвара коснулась плеча царевны.

— У меня нюх получше твоего, но я ничего не чую. — Ободряюще произнесла она, не забыв наградить меня выразительным взглядом, после чего вновь отвернулась к Забаве. — Не забивай голову. Лучше пойдем, я тебе вышивать научу, как моя матушка, коли обещала.

— Дело нужное, — одобрил я. — К вечеру вернусь, покажешь, чему научилась.

Забава кивнула.

— Только многого не жди.

— В этом как раз моей секрет — я никогда не жду многого, отчего и редко бываю расстроен. — Сказав это, я улыбнулся девушкам и ушёл сквозь лес.

Не прошло и минуты, как сокол поднялся в небо у самой опушки и гордо развел мощные крылья, позволяя попутному ветру нести себя вперёд. С высоты птичьего полёта я зорким взглядом окинул окрестности — не творится ли где какой беды? Вдруг печенеги снова явятся или ещё чего случится? Оставлять свои владения без присмотра мне никогда не нравилось, а теперь, памятуя о цели, общая тревога лишь усилилась. Но иного выхода не было.

Взяв чуть левее, я полетел в сторону Чёрного леса, но позже отклонился от курса и решил заглянуть к царю Всеславу. Тот встретил меня как старого друга и, быстро расспросив про дочь, повёл за трапезный стол, где собралась вся его семья. Вежливо отказавшись, я увлёк правителя Тридесятого царства в сторонку.

— Есть один неприятный разговор, — тихо сказал я.

— У меня от родни тайн нет, — сразу напрягся Всеслав. Внешне он никак не изменился, и обычный человек ничего бы не понял, но леший чувствовал куда больше простых смертных.

— Никаких тайн, — спокойно прояснил ситуацию я. — Просто несколько вопросов о твоей первой жене.

Царь нахмурился, но кивнул.

— Спрашивай.

— Она болела чем-нибудь?

— Случалось. Но разве ж это диво какое? Хворь ко всякому пристать может.

— Что насчёт особенных болезней? — я специально выделил одно слово интонацией, но Всеслав так ничего и не понял.

— Про хворь лучше потолкуй со Светланом. — Посоветовал он. — Волхв всяко больше моего о том знает.

Общаться неприятным мужичком мне не очень-то хотелось. Но, видимо, придется. Однако на этом мои вопросы не заканчивались.

— Мне ведомо, что мать Забавы с ней под сердцем ходила в Чёрный лес.

Глаза правителя Тридесятого царства опасно сузились.

— Откуда знаешь?

Я пожал плечами.

— Лешим многое ведомо.

— А коли тебе многое ведомо, то чего допытываешься?

— Многое, но не всё, — терпеливо уточнил я. — Послушай, царь, чего мне каждое слово из тебя, как клещами тянуть надобно? Чья дочь болеет, твоя или моя?

Всеслав нахмурился пуще прежнего. Он стиснул зубы так, что желваки под его бородой вздулись буграми. Взор царя вспыхнул, но пламя подступившего гнева погасло столь же быстро, как и разгорелось. Шумно выдохнув, Всеслав разжал кулаки.

— Моя, — тихо сказал он и поглядел в окно. — Про хвори её матери я честно ответил — не знаю ничего. И кто её надоумил в Чёрный лес — идти тоже не ведаю. Вот только вернулась она оттуда сама не своя. Телом вроде как здесь, а душою в ином месте. Говоришь с ней, а она будто сквозь тебя куда-то смотрит. Говорить почти перестала. Яств не касалась. Только живот гладила, да колыбельные пела еле слышно. Родила Забаву и почила… — речь царя прервалась, будто бы он не договорил.

Воцарилась тишина, в которой громыхали шаги патрулирующих территорию ратников. Сегодня на постах их было больше обычного, да и на подлете к терему лагерем стояли шатры собравшихся за частоколом воинов. Оттуда ветер доносил до меня слова походной песни и звуки, с которыми точильные камни скользят по стали.

— Когда матери Забавы не стало, — отрешенно произнес Всеслав, — мы её даже схоронить не смогли. Тело истлело за мгновения, а потом обратилось гнилой листвой и унеслось прочь. Вот и весь сказ.

— Листвой, значит, — я вспомнил слова неудачливых охотников на медведей. Они говорили, что слышали песнь калик перехожих о том, как леший Белоярского леса тоже обратился листвой и улетел за Тридесятое царство, а там только Чёрный лес.

Значит, нам туда дорога…

— Своими глазами видел, — подтвердил царь. — Светлан потом обряды проводил, чтобы терем очистить и Забаву защитить. Но, как видишь,