Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

спиной ножны с катаной. Лица их были укрыты сложенными в несколько слоёв полосами той же тёмной ткани — дзукин, — оставлявшими открытой лишь узкую щель для глаз, а на ногах — тёмные таби с разделённым большим пальцем и мягкие соломенные сандалии-варадзи, перевязанные крест-накрест до самой щиколотки, чтобы ни единый камешек, ни единая ветка не хрустнула под ногой в неурочный час. Двигались они пригнувшись, почти касаясь руками земли, перенося вес тела с пятки на носок настолько плавно, что даже чуткое ухо самурая, годами несущего караульную службу, различило бы в этом движении разве что случайный порыв ветра, шевельнувший траву. На подступах к лагерю, там, где вырубленный под будущий частокол склон переходил в относительно ровную террасу, где продолжала кипеть работа плотников, расхаживали часовые — молодые самураи из личной дружины Хаттори Кадзуо, выставленные охранять периметр строительства по строгому распорядку смен. Одеты они были легко, по-походному: тёмно-синие или землистого цвета хитатарэ — просторные куртки с широкими рукавами, схваченные под коленом штаны-хакама, а поверх — простые кожаные или лакированные пластинчатые нагрудники-до, надетые прямо поверх одежды без полного доспеха, ибо в ночном карауле полный набор брони с наплечниками и поножами сковывал бы движения и вымотал человека ещё задолго до рассвета. На головах у некоторых были лёгкие плетёные шлемы-дзингаса, похожие на широкополые шляпы из лакированной соломы, у иных — простые повязки хатимаки, стягивающие волосы и не дававшие поту заливать глаза. Вооружены часовые были длинными копьями-яри с гранёными, остро отточенными наконечниками, а на поясе, заткнутые за широкий оби, покоились неизменные два меча — длинный катана и короткий вакидзаси, — с которыми самурай не расставался даже во время сна, держа их рядом с собой. Прохаживаясь вдоль границы лагеря размеренным, привычным шагом, время от времени останавливаясь и вслушиваясь в темноту, но ночь, к их несчастью, была полна собственных, обманчивых звуков: стук топоров не смолкал даже в предрассветный час, плотники продолжали работать посменно при свете масляных плошек и факелов, торопясь наверстать упущенное время за предыдущий день из-за лившего дождя; визжали пилы, перекликались усталые голоса землекопов, где-то мычал потревоженный вол — и в этом гуле человеческого труда лёгкий шорох осыпающейся под ногой синоби земли или еле слышный шелест раздвигаемых веток кустарника тонул без остатка, не долетая до настороженного, но перегруженного посторонним шумом слуха.

Синоби разделились ещё на подходе к лагерю, растекаясь по трём направлениям согласно заранее составленному плану: одна группа, самая многочисленная, должна была снять внешних часовых и не дать им поднять тревогу; вторая — незаметно проникнуть к местам, где хранились чертежи и рабочие записи Дмитрия, чтобы предать их огню вместе с укреплениями; третья, всего из двух человек, отделилась от основной группы ещё раньше остальных и устремилась к одиноко стоящему в стороне от прочих построек шатру, где, как доносили лазутчики, спал белый чужеземец — тот самый, ради чьей смерти и была затеяна вся эта ночная вылазка.

Первого часового они убили без единого звука. Он остановился на границе света, отбрасываемого дальним костром, и на мгновение обернулся, вглядываясь во тьму — то ли почудился ему шорох, то ли просто сработала многолетняя выучка караульного, — и в этот самый миг из темноты позади него метнулась тень. Тонкий шнур, скрученный из промасленного конского волоса и потому почти невидимый в темноте, лёг ему на шею и стянулся с той стремительной, безжалостной силой, какую даёт долгая, доведённая до автоматизма тренировка. Самурай не успел даже вскинуть руки к горлу — колено синоби упёрлось ему в поясницу, не давая вырваться, а шнур сдавливал шею всё туже, пока тело не обмякло и не осело на землю бесформенной грудой, из которой ещё несколько секунд вырывалось хриплое, угасающее дыхание. Другого часового, стоявшего чуть дальше у самой кромки леса, ждала участь ещё более скорая: короткий нож-танто, узкий и остро отточенный с обеих сторон лезвия, вошёл ему точно под лопатку, в то самое место, где сходятся крупные сосуды, и человек умер прежде, чем успел осознать, что произошло, — лишь странно, будто в поклоне, качнулся вперёд и упал лицом в примятую траву. Двое, продолжили своё движение вдоль полосы низкорослого кустарника, огибавшей лагерь с восточной стороны, туда, где у входа в шатёр под навесом сидел на низком чурбаке приставленный охранять чужеземца самурай по имени Тэцуро. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти, из тех проверенных, немолодых уже воинов, которым Хаттори Кадзуо доверял самые ответственные посты именно потому, что за их плечами лежал не один десяток лет службы и не одна пережитая стычка. Одет он был поверх обычного тёмного кимоно в лёгкий кожаный доспех, крашенный в глубокий бордовый цвет, с нашитыми на грудь металлическими пластинами и родовым гербом клана Сакакибара на плече; голову его прикрывала лёгкая войлочная шапка, а рядом, прислонённое к нему, стояло длинное копьё, хотя главным его оружием, как и у всякого самурая, оставались заткнутые за пояс катана и вакидзаси. Всю ночь он честно нёс караул, но третий час непрерывного бдения у почти прогоревшего костра, убаюкивающее потрескивание углей и предрассветная сырость, забирающаяся под одежду, делали своё дело — веки его то и дело смыкались против воли, голова клонилась к груди, и он вздрагивал, просыпаясь от собственной дремоты, устыжённый и раздражённый на себя за эту слабость.

Именно в эти минуты мимо его поста, стараясь ступать неслышно, прошла Юки. Она поднялась раньше обычного, ещё до того, как небо на востоке начало сереть, — задумав сходить в ближайший лесок за акэбией, пока эта полудикая лиловая лиана, обвивающая стволы придорожных деревьев, ещё не пронизана насквозь утренним солнцем и не облюбована прочими охотниками до её сладкой, полупрозрачной мякоти. Она шла быстрым, лёгким шагом, на ходу закалывая растрепавшиеся за ночь волосы длинной деревянной шпилькой, и, поравнявшись с шатром, где спал Дзимитори-сан, невольно замедлила шаг, завидев у дотлевающего костра клюющего носом Тэцуро. Услышав лёгкие, шаги, тот сразу встрепенулся, машинально положив ладонь на рукоять меча, но, разглядев в предрассветных сумерках знакомую фигуру, слегка расслабился, невольно залюбовавшись её плавной, почти танцевальной походкой и нежными, ещё сонными чертами лица, позволил себе сдержанную, чуть отеческую улыбку.

Подойдя ближе, Юки поклонилась и негромко поздоровалась. Тэцуро в ответ качнул головой и спросил с ленивой хрипотцой в голосе:

— Куда это ты так рано собралась, Юки?

— Ах, Тэцуро-сан, хочу в ближайший лесок сходить, пока солнце не встало, нарвать акэбии, — отозвалась она, и в её тихом, чуть насмешливом голосе промелькнуло