Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

командами Хаттори Кадзуо, распоряжавшегося уборкой тел. Дмитрий сидел на низком чурбаке у своего разрушенного, завалившегося набок шатра, безучастно глядя на собственные руки — исцарапанные, покрытые ссадинами, ещё не отмытые от чёрной сажи, — и не сразу заметил, как рядом с ним присел отец Феррейра, которого разбудили и привезли вместе с отрядом Сигэнори по первому же известию о нападении.

— Дзимитори, — тихо позвал священник, коснувшись его плеча сухой, ладонью, — ты слышишь меня?

Дмитрий поднял голову. Взгляд у него был странный, будто остекленевший, устремлённый куда-то мимо собеседника.

— Она предупредила его, — произнёс он глухо, не сразу сообразив, что говорит по-русски, а не по-английски, и, спохватившись, повторил то же самое ломаным английским. — Юки. Она увидела их первой. Могла просто убежать, спрятаться в кустах — и осталась бы жива. А она побежала по направлению к моему шатру…хотела предупредить о надвигающейся опасности…. — Он замолчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Она спасла мне жизнь, святой отец. И заплатила за это своей.

Феррейра не нашёлся с ответом сразу — лишь молча коснулся чёток на поясе, будто ища в этом привычном жесте опору для собственных, ещё не до конца улёгшихся после увиденного мыслей. Он видел на своём веку немало смертей, обращал в веру умирающих на полях сражений в Европе, но зрелище этого маленького, разорённого предрассветным насилием лагеря, где вперемешку с телами вооружённых воинов лежали тела крестьян и совсем ещё юной девушки, которая всего несколько часов назад была живой и активной, отозвалось в нём особенно тяжело.

— Она поступила как воин, Дзимитори, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Здесь, в этой стране, о таком поступке сложили бы песню. Она не спряталась, хотя имела на это полное право, — она предупредила. И благодаря этому ты жив, а те, что напали на тебя, лежат сейчас там, где им и надлежит лежать.

— Это слабое утешение, — глухо отозвался Дмитрий.

— Знаю, — просто ответил священник. — Горе редко поддаётся утешению словами. Но я всё же скажу тебе то, что говорю всем, кто теряет близких на этой земле: её смерть не была напрасной. Ты жив — а значит, дело, которое она, пусть и невольно, помогла сохранить, будет доведено до конца.

Тем временем неподалёку от них разворачивалась другая, куда более деятельная сцена. Хаттори Кадзуо, обходивший вместе с несколькими самураями поле короткой, но кровопролитной схватки, наконец обнаружил то, ради чего распорядился искать особенно тщательно, — одного из нападавших синоби, тяжело раненного, но ещё живого. Двое дюжих самураев подняли его за связанные за спиной руки и поволокли к костру, у которого уже расположился Сигэнори, мрачно наблюдавший за происходящим.

Раненого бросили на колени перед даймё. Сорванная с лица маска-дзукин обнажила молодое, но уже иссечённое старыми шрамами лицо — лет двадцати пяти на вид, с коротко стриженными волосами и узкими, полными затаённой, не сломленной болью глазами, которые смотрели на своего пленителя без всякой мольбы, лишь с холодной, профессиональной обречённостью человека, знающего цену собственному ремеслу.

— Твоё имя, — коротко потребовал Хаттори Кадзуо, кладя руку на рукоять меча — не столько с угрозой, сколько по многолетней привычке.

Пленник молчал, лишь тяжело, прерывисто дыша сквозь стиснутые зубы.

— Люди Кога не отвечают на такие вопросы, — заметил Сигэнори негромко, обращаясь скорее к своему главному самураю, чем к самому пленному. — Они присягают молчанию раньше, чем берутся за оружие. — Он подошёл ближе, присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с коленопреклонённым синоби, и продолжил уже тише, почти доверительно: — Но мне на самом деле нужно не твоё поганое имя. Мне нужно знать, кто тебя послал. Хотя, признаться, ответ я уже знаю и без твоих слов, но мне нужно чтобы ты это подтвердил, если хочешь сдохнуть быстро, а нет…тебя будут пытать так долго и медленно, отрывая от тебя кусочками плоть, пока я не узнаю имя того, кто нанял тебя, сына портовой шлюхи, для этой грязной работы.

Пленник вздрогнул, впервые за всё время подняв взгляд на даймё, но тут же вновь опустил глаза, стиснув зубы ещё крепче.

— Такаги Ёсинага, — произнёс Сигэнори всё тем же ровным, почти будничным тоном, будто рассуждая о погоде, а не о человеке, отдавшем приказ убить его самого доверенного мастера. — Только у него достанет безрассудства и золота, чтобы нанять целый отряд Кога. И только у него из соседствующих со мной даймё есть причины, чтобы желать смерти чужеземцу, строящему укрепления на нашей общей границе. — Он выждал паузу, вглядываясь в лицо пленника, но тот, как и подобает выученному по всем правилам синоби, не выдал ни единым движением ни подтверждения, ни отрицания. — Что ж, — продолжил даймё, поднимаясь на ноги и отряхивая полы кимоно, — молчание тоже бывает красноречивым. Отведите его в лагерь, перевяжите раны — не хочу, чтобы он умер прежде, чем я задам ему ещё несколько вопросов. Пытку пока не применять, за него отвечаете головой. А заодно пошлите гонца в столицу провинции — совет старейшин должен узнать о нападении прежде, чем эту новость перескажут им в искажённом виде досужие языки.

Хаттори Кадзуо коротко кивнул и, отдав распоряжение подчинённым, повернулся к даймё с явно назревшим у него вопросом:

— Мой господин, если это действительно люди Такаги, разве это не достаточный повод для войны? Открытое нападение на строительство, санкционированное вами лично, — это оскорбление, которое совет старейшин обязан рассмотреть в вашу пользу.

Сигэнори покачал головой, и в его усталых, но по-прежнему цепких глазах мелькнула тень сдержанного раздражения.

— Открытого нападения не было, Кадзуо, — вот в чём вся хитрость Ёсинаги. Не было знамён, не было опознавательных знаков, не было ни единого воина в его цветах. Были лишь безымянные наёмники без родовых гербов, каких мог нанять кто угодно — торговец, желающий устранить конкурента, или личный враг Дзимитори из числа мятежных крестьян, или даже мои собственные недоброжелатели внутри провинции, пожелавшие бросить тень подозрения на соседа. Пока у меня нет ничего, кроме молчания одного пленного синоби и моей собственной уверенности. Совет старейшин не станет ввязывать провинции в войну на основании догадок, сколь бы обоснованными они ни казались мне самому. — Он тяжело вздохнул, обведя взглядом закопчённые, но выстоявшие укрепления. — Однако это не значит, что нападение останется без ответа. Просто ответ этот будет другим.

Пока шёл этот разговор, чуть