Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Идзуми Тададзанэ, стоявший чуть в стороне, слушал этот доклад с непроницаемым, но заметно побледневшим лицом. Пятнадцать опытных, проверенных в подобных делах наёмников из Кога — сила, способная в иных обстоятельствах решить исход небольшого пограничного столкновения, — оказались уничтожены крестьянами, наспех вооружившимися плотницкими инструментами, и горсткой самураев, застигнутых врасплох в глухой предрассветный час. Это было не просто военной неудачей — это было унижением, которое не могло не отразиться и на репутации самого Идзуми как советника, отвечавшего за подобные тайные дела.

— Чужеземец жив? — спросил Ёсинага, всё тем же тяжёлым, лишённым всякого выражения голосом.

— По всем признакам — жив, мой господин. Я видел издали фигуру, похожую по описанию на него, среди тех, кто помогал восстанавливать сгоревший участок ограды.

Даймё долго молчал, глядя куда-то в пустоту перед собой, и в этой тишине читалось куда больше ярости, чем в любом гневном выкрике. Наконец он произнёс, понизив голос почти до шёпота, — привычка, выработанная годами жизни в атмосфере постоянных заговоров и подозрений:

— Значит, Сакакибара Сигэнори не только выстроил укрепления, каких прежде не видели в этих землях, но и защитники его оказались достаточно стойки, чтобы отбить нападение целого отряда Кога, не потеряв при этом ни строительства, ни самого чужеземца. — Он медленно опустился на подушку, сложив на коленях сжатые в кулаки руки. — Это хуже, чем я предполагал, Идзуми. Гораздо хуже.

— Мой господин, — осторожно произнёс советник, — есть и другая сторона этой неудачи: ни один из людей синоби не попал в плен живым и не выдал вашего имени. Формально ничто не связывает нас с этим нападением. Сакакибара может подозревать нас сколько угодно, но доказать ничего не в силах.

— Подозрения тоже имеют цену, Идзуми, — резко возразил Ёсинага. — Даже без прямых доказательств Сигэнори теперь знает — или по крайней мере догадывается, — кто стоит за этим нападением, а значит, будет удваивать бдительность, удваивать охрану, ускорять строительство назло нам. Мы не ослабили его этой ночью — мы лишь разозлили его и подтолкнули действовать быстрее. — Он медленно покачал головой, и в глубоко посаженных глазах его на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность — чувство, редко посещавшее этого немолодого, привыкшего держать всё под контролем человека. — Нужно менять план, Идзуми. То, что не удалось сделать тайной рукой ночного убийцы, возможно, придётся однажды решать иначе — открытой силой или искусной хитростью при дворе сёгуната. Но не сейчас. Сейчас нам остаётся лишь ждать и наблюдать, чем ответит на это Сакакибара, — и молиться всем ками, чтобы его ответ не оказался быстрее и решительнее, чем мы успеем подготовиться.

Идзуми Тададзанэ низко поклонился, не решаясь произнести более ни слова, и молча удалился, унося с собой тяжёлое, гнетущее сознание того, что первый тайный удар по южному ущелью не просто не достиг цели, но, вероятно, положил начало куда более долгому и опасному противостоянию, исход которого теперь было невозможно предугадать заранее — ни для клана Такаги, ни для самого чужеземца, чьё имя отныне будет произноситься по обе стороны границы уже не как досужий слух, а как имя человека, однажды пережившего смерть и не отступившего перед ней.

Глава 18

Запас прочности

Прошло три дня с той ночи, когда рассвет над южным ущельем окрасился не привычной уже Дмитрию розовой прохладой, а дымом и кровью, — и лагерь понемногу возвращался к тому неровному, но упорному ритму труда, который один только и мог теперь удержать людей от того, чтобы снова и снова оборачиваться на свежий, ещё не осевший холмик земли за невысокой деревянной оградкой. Обгоревшие участки укрепления заменили быстрее, чем Дмитрий смел надеяться, — плотники, будто назло собственному страху, налегли на работу с таким остервенением, что к исходу второго дня от пожара не осталось и следа, если не считать почерневших, обугленных с одного бока брёвен, сваленных в кучу на растопку. Землекопы восстановили осыпавшийся край рва, вязальщики заново перетянули повреждённые огнём щиты для второй линии — и всё как будто вернулось на круги своя. Всё, кроме одной мысли, что засела у Дмитрия в голове с той самой минуты, как он, ещё не отойдя от пережитого, увидев вблизи, что может сотворить примитивная глиняная бомба, которой синоби подожгли дерево. Мысль эта пришла к нему не сразу — сперва он, как и все, был слишком занят латанием прорех, слишком вымотан бессонными ночами и тяжестью в груди, чтобы заглядывать вперёд дальше завтрашнего утра. Но на третий день, когда он в очередной раз обходил починенный участок ограды, разглядывая свежие, ещё пахнущие смолой брёвна, его будто окатило холодной водой: а что будет в следующий раз, когда к ущелью придут не пятнадцать наёмных убийц, крадущихся тайком в темноте, а настоящее войско, с сотнями рук, каждая из которых способна выпустить тысячи стрел с горящими наконечниками, сотни таких бомб с горящей смесью? Три линии обороны, задуманные и вычерченные его рукой, три месяца тяжкого труда сотни людей — всё это в один недобрый час может обратиться в пепел, а вместе с укреплениями сгорят и последние надежды защитников на укрытие, на возможность держать строй под обстрелом. Дерево, при всей своей прочности, при всей той хитрости, с какой он рассчитывал углы наклона кольев и высоту насыпи, оставалось деревом — и у огня, в отличие от меча или стрелы, не было ни устали, ни жалости, ни промаха.

Он замер тогда посреди ущелья, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, — не от утреннего ветра, а от того особого, узнаваемого всяким мастеровым чувства, когда понимаешь, что просчитался с самого начала, упустил нечто важное, что теперь придётся навёрстывать бегом, потому что времени, возможно, оставалось куда меньше, чем хотелось бы думать. В тот же день, дождавшись очередного визита отца Феррейры, приехавшего проведать раненых и справиться о ходе работ, Дмитрий отвёл его в сторону, к своему шатру, и, усадив на низкий чурбак, принялся, помогая себе руками и обломком угля на дощечке, растолковывать то, что не давало ему покоя со вчерашнего утра.

— Отец Феррейра, — начал он, — мы отбились от пятнадцати человек чудом, с помощью богов и собственным упрямством. Но что будет, когда на на нас нападёт