Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

рабочих, то любопытный крестьянин из соседней деревни, прослышавший о невиданной стройке и решивший поглядеть на неё хоть одним глазком, то случайный путник, срезающий путь через отроги гор, то странствующий монах… Каждый из них, будь у него дурной умысел, мог бы разглядеть слабое место в обороне, сосчитать число защитников, а потом эта информация с успехом будет передана враждебным даймё и эффект от нашей защиты снизится в разы.

— Скажите ему, отец Феррейра, — попросил Дмитрий, — что мало одних усиленных караулов вокруг самой стройки. Нужно оцепить не только само ущелье, но и подступы к нему — тропы, ведущие сюда с равнины и из окрестных деревень, — выставить там дозорных пораньше, за час-два пути от лагеря, чтобы всякий чужак, всякий незнакомый человек был замечен и опрошен задолго до того, как приблизится к укреплениям. А тех, кто занят непосредственно на стройке, стоило бы как-то отличать от посторонних — знаком ли, деревянной биркой ли на поясе, — чтобы часовые с одного взгляда понимали, кто здесь свой, а кто чужой.

Сигэнори, выслушав и это, коротко кивнул и в тот же вечер отдал новые распоряжения Кадзуо: отныне всякий, кто являлся на стройку не с ведома старост или самого даймё, подлежал задержанию и допросу, дозорные посты выставлялись на всех подступах к ущелью, вплоть до развилки старой дороги в добром часе пути от лагеря, а для рабочих завели простые деревянные бирки-моккан с выжженным на них клановым знаком Сакакибара, без которых отныне не пускали за первую линию оцепления. Собаки, привезённые из поместья даймё, оказались здесь как нельзя кстати — их развели теперь не только у самого лагеря, но и по дальним постам, и чуткое звериное чутьё не раз в последующие дни поднимало ложную тревогу из-за случайного оленя или барсука, но зато ни один человек, идущий к ущелью без ведома караула, уже не мог рассчитывать подобраться незамеченным.

Разобравшись с огнём и охраной, Дмитрий обратился, наконец, к тому, что после ночного нападения занимало его едва ли не сильнее прочего, — к ловушкам, которые он неделю назад помог наметить на подступах ко второй линии обороны. То, что эти синоби-ниндзя( как он их про себя называл)всё-таки сумели подобраться достаточно близко к частоколу, прежде чем их заметили, красноречиво говорило: одних лишь ловушек, придуманных наспех и расставленных руками усталых землекопов, было недостаточно — требовалась более умелая, более коварная рука, способная предугадать, как именно станет действовать опытный вражеский лазутчик, привыкший избегать очевидных опасностей. И потому Дмитрий, вспомнив о нескольких немолодых, повидавших немало сражений самураях, приставленных к нему ещё раньше для устройства скрытых укреплений, отправился к ним с просьбой не просто копать, куда он укажет, а помочь довести замысел до ума — глазами людей, для которых засада и хитрость были частью ремесла куда более привычной, чем для бывшего столяра из другого мира.

Старший из этих воинов, немногословный самурай по имени Морикава, чьё изборождённое шрамами лицо говорило само за себя, выслушав через Феррейру то, что Дмитрий уже успел придумать раньше — ямы с кольями на дне, замаскированные растяжки, соединённые с копьями, — покивал одобрительно, но заметил, что для настоящего лазутчика, привыкшего ходить по вражеской земле с оглядкой на каждый шаг, такие ловушки должны быть куда изощрённее и разнообразнее, иначе опытный враг быстро научится их распознавать и обходить. И вместе они, Дмитрий вспоминая обрывки того давнего документального фильма о вьетнамской войне, а Морикава добавляя к этому собственный многолетний опыт войны в горах, принялись изобретать целую сеть новых, куда более коварных ловушек для узких троп и открытых участков между линиями обороны.

Вместо простых ям со сложенными на дне кольями решено было устраивать многоярусные ловушки — с двумя, а где позволяла глубина, и с тремя рядами заострённых и обожжённых на костре для твёрдости кольев, торчащих под разными углами, так, чтобы упавший в такую яму, даже разглядев верхний ряд шипов, непременно напоролся на нижний, отшатнувшись от первого. Поверх ямы натягивали тонкий плетёный настил из веток, присыпанный землёй и палой листвой настолько искусно, что от настоящей тропы такое место не отличить было даже опытному глазу, если не знать заранее точного места. Вдоль же самих троп, там, где яму выкопать было негде из-за камня или корней, придумали иное — согнутый и удерживаемый в напряжении молодой ствол бамбука или гибкого деревца, к вершине которого крепились острые, обожжённые колья; стоило неосторожному путнику задеть ногой скрытую в траве растяжку, как удерживающая петля соскакивала, и ствол резко распрямлялся, обрушивая свои шипы на грудь или бёдра идущего с силой, какой не ожидал бы никто, ступивший, казалось бы, на самую безобидную лесную тропинку. А там, где нужно было не убить врага, а лишь заранее оповестить о его приближении, Морикава предложил устроить более простые растяжки, соединённые не с копьями, а с подвешенными в кустах бамбуковыми трещотками или связками мелких колокольчиков — так, чтобы даже самый осторожный лазутчик, задев в темноте почти невидимую нить, поднял бы негромкий, но достаточный для чуткого караула шум прежде, чем успел бы приблизиться к настоящим укреплениям.

— В моей прежней жизни, — сказал Дмитрий Феррейре, пока тот, слушая внимательно, переводил его слова Морикаве, — я слышал о войне, где маленький, бедный числом и оружием народ сумел долгие годы противостоять куда более сильному врагу именно такими хитростями — не встречая противника грудью там, где он этого ждал, а заставляя его бояться каждого шага по собственной земле. Страх, как верно сказал однажды Кадзуо-сан, замедляет армию сильнее самого крепкого частокола.

Морикава, выслушав перевод, впервые за весь разговор позволил себе нечто похожее на одобрительную улыбку и произнёс несколько слов, которые Феррейра передал так: истинный воин боится не открытого боя, а неведомого — того, что подстерегает его там, где, по всем законам войны, опасности быть не должно. Именно такую войну, войну неведения и постоянного, изматывающего душу страха, они теперь и намеревались устроить для всякого, кто рискнёт снова прийти к южному ущелью с недобрым умыслом.

Пока всё это — глина, дозоры, новые ловушки — обретало зримые, ощутимые очертания в самом ущелье, далеко на западе, в резиденции Сигэнори, готовилась и другая работа, куда менее заметная постороннему глазу, но не менее важная для будущего всей провинции. Даймё, как и обещал сразу после нападения, велел составить подробную депешу совету старейшин — тому собранию влиятельных вельмож и родовитых старцев, чьё слово в делах, касающихся споров между соседними