Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон

Феррейра одобрительно кивнул, заметив, как быстро ученик схватывает не только слова, но и суть вещей.

— Ты правильно подметил, Дзимитори. В Японии всё имеет свой смысл, и то, что нам, европейцам, кажется странным, здесь — проверенная веками необходимость. Соломенные сандалии легки, дешёвы и не повреждают дорогу, а гэта самураев приподнимают их над землёй, подчёркивая сословное отличие. К тому же в сезон дождей дерево не промокает так быстро, как кожа или ткань, и не скользит по мокрым камням. Обрати внимание, даже крестьяне, когда идут в поле, снимают обувь у межи — чтобы не приносить грязь на рисовые чеки. Всё здесь подчинено порядку, который зовётся «ко» — гармония вещей и поступков.

Они тронулись дальше, и разговор не утихал. Феррейра, пользуясь случаем, продолжал уроки: он объяснял Дмитрию, почему приветствия здесь длиннее и многосложнее, чем в Европе, и как по одному лишь тону голоса можно определить статус собеседника; рассказывал о значении жестов — как правильно держать руки при поклоне, чтобы не оскорбить случайно, и почему нельзя смотреть в глаза старшему дольше нескольких мгновений. Дмитрий слушал, запоминал и время от времени переспрашивал, проверяя себя вслух. Иногда он путал порядок слов в вежливых формах, и Феррейра терпеливо поправлял его, приводя примеры из повседневной жизни. В какой-то момент священник заговорил о бусидо — «пути воина», о тех неписаных законах, что управляют поступками самураев, и о том, что это учение, при всей его внешней суровости, пронизывает жизнь каждого сословия, даже крестьянского.

Первую ночь кортеж провёл на одном из постоялых дворов, какой представлял собой длинное деревянное строение с внутренним двором, куда вели резные ворота. Хозяин, кланяясь едва не до земли, лично проводил Сигэнори в лучшие покои, а слуги забегали, выставляя перед гостями подносы с рисом, соленьями, жареной рыбой и подогретым сакэ. Дмитрию, как приближённому мастеру, отвели отдельную комнату — небольшую, но чистую, с татами и низким столиком, — на который ему поставили еду и кувшинчик с сакэ.

Феррейру с послушниками разместили в отдельном флигеле, поодаль от главных покоев, что соответствовало их скромному церковному статусу, но не мешало им поддерживать связь со свитой.

Вечером, выйдя во двор подышать воздухом, Дмитрий застал картину, показавшуюся ему живой иллюстрацией к тем немногим книгам о старой Японии, что он когда-то читал в своей прежней жизни. У коновязи стояли лошади торговцев шёлком, направлявшихся, судя по разговору слуг, в Осаку. За соседним столом трое ронинов — самураев без сюзерена, в потрёпанных, но всё ещё гордо носимых хакама — тихо переговаривались за чашей сакэ, и в их сдержанных, экономных движениях чувствовалась привычка и настороженность людей, давно живущих без покровителя. Один из них, заметив взгляд Дмитрия, кивнул с холодной вежливостью, но не более того: ронины не любили привлекать к себе лишнего внимания. Ближе к воротам расположился на ночлег странствующий монах-комусо — в глубокой плетёной шляпе, закрывающей лицо, с бамбуковой флейтой сякухати за поясом.

— Такие монахи, — раздался голос Феррейры, который бесшумно подошёл сзади, — дают обет странствия и просят подаяние игрой на флейте. Но не все из них истово верят; среди них, как говорят, нередко скрываются бывшие самураи, желавшие остаться неузнанными. В Японии никто не спрашивает их имени — это часть их свободы. Запомни, Дзимитори: здесь каждый человек носит маску, и только тот, кто умеет смотреть сквозь неё, понимает истинные намерения.

Они постояли немного в тишине, глядя, как догорает багрянец заката за крышами, затем Феррейра положил руку на плечо Дмитрия и повернул его к себе.

— Через одного из своих послушников я узнал одну важную новость, какую ты должен знать. Завтра утром у нас будет короткая остановка в замковом городе, — сказал он, и в его голосе послышалась та особая, чуть таинственная нота, которую Дмитрий уже научился распознавать как прелюдию к серьёзному разговору. — Сигэнорри-сама проявил к тебе необычайную щедрость. Он собирается почтить тебя знаком высочайшего доверия — устроить вечер в обществе таю, куртизанки высшего ранга, в одном из лучших увеселительных заведений города. Это не просто развлечение, Дзимитори; это политический жест, который возвышает тебя в глазах всей свиты и соседних кланов. Откажись — и ты оскорбишь даймё. Прими — и ты навсегда войдёшь в круг людей, удостоенных личного покровительства. Я должен объяснить тебе, что тебя ждёт, чтобы ты не опозорил ни себя, ни своего господина.

Они отошли в сторону, к колодцу, где никто не мог их слышать, и Феррейра принялся подробно рассказывать о ритуале. Дом, куда его повезут, называется агэя — это не бордель в привычном европейском смысле, а место, где принимают лишь избранных, заплативших невероятную цену за право провести вечер с женщиной, чьё искусство беседы, музыки и каллиграфии ценится выше самой близости. Таю, облачённая в многослойное кимоно, с пышным узлом оби спереди, появится после того, как гость уже будет угощён чаем и сладостями; она будет говорить о поэзии, играть на сямисэне, вести беседу так, чтобы ты чувствовал себя единственным человеком на свете. Её лицо будет набелено, брови подрисованы, губы тронуты алой помадой — и это не уродство, а канон красоты, которому следуют уже столетия. Ты должен отвечать ей с тем же достоинством, с каким она обращается к тебе: не спеши, не перебивай, не делай резких движений. Если она предложит сакэ — принимай, но пей медленно. Если заведёт разговор о стихах — вспомни хотя бы те несколько строк, что я учил тебя на днях, или просто похвали её выбор. И помни: даймё покупает не её тело — он купил для тебя её время и её искусство. Всё остальное — лишь возможное завершение вечера, но никогда не цель. Если ты будешь вести себя как грубиян, ты не только оскорбишь её, но и навлечёшь позор на даймё, который поручился за тебя.

Дмитрий слушал, чувствуя, как холодок пробегает по спине, — не от страха, а от осознания, что ему предстоит шагнуть в мир, где каждый жест и слово имеют двойное дно. Он вспомнил свою прежнюю жизнь, где близость с женщиной была делом частным и простым, и усмехнулся про себя: здесь даже удовольствие обставляли церемонией, достойной императорского двора.

— Я постараюсь не подвести, святой отец, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажите, есть ли какие-то особые слова, которые